Месяц спустя, день в день, как раз в канун святого Людовика, Рокрёз был в смятении. Пруссаки разгромили императора и форсированным маршем приближались к деревне. Уже целую неделю люди, проходившие по дороге, приносили вести о появлении пруссаков: «Они в Лормьере» или: «Они в Новелле», и от таких слухов рокрёзцам каждое утро мерещилось, что пруссаки уже спускаются к ним через Ганьийские леса. А между тем пруссаки всё не появлялись, и это пугало еще больше. Всего вероятнее, они нагрянут ночью и всех перебьют!

В предшествующую ночь, незадолго до рассвета, поднялась тревога. Жители проснулись от сильного топота на дороге. Женщины уже было бросились на колени и начали креститься, когда крестьяне, осторожно приотворив окна, разглядели красные шаровары. Оказалось, это французский отряд. Командир тотчас же потребовал местного мэра и после разговора с дядюшкой Мерлье остался на мельнице.

В тот день солнце вставало весело. Все предвещало жаркий день. Над лесами реяло желтоватое марево, в то время как с низин, над пастбищами, подымался белый пар. Опрятное и красивое селение просыпалось в свежести, и вся окрестность, с рекою и родниками, походила на изящный, окропленный росою букет. Но дивная погода никого не радовала. Многие видели, как командир ходит вокруг мельницы, осматривает соседние дома, переправляется на тот берег Морели и в подзорную трубу изучает местность; сопровождавший его дядюшка Мерлье, как видно, давал пояснения. Затем командир расставил солдат за стенами, за деревьями, в ямах. Основная часть отряда расположилась во дворе мельницы. Неужели предстоит бой? Когда дядюшка Мерлье вернулся, его стали расспрашивать. Он медленно повел головою и не ответил ни слова. Да, будет бой.

Франсуаза и Доминик стояли тут же, во дворе, и смотрели на старика. Наконец он вынул изо рта трубку и просто вымолвил:

— Ах, бедные мои ребятишки, завтра-то поженить вас не придется!

Доминик стоял, поджав губы и сердито наморщив лоб, и изредка приподнимался, впиваясь глазами в Ганьийские леса, словно ему хотелось воочию убедиться в приближении пруссаков. Франсуаза, очень бледная, нахмуренная, ходила взад и вперед, подавая солдатам кому что требовалось. А те варили себе похлебку на дворе, в сторонке, и шутили в ожидании еды.

Между тем капитан, казалось, был в восторге. Он осмотрел все комнаты и большой зал, выходящий на реку. Теперь он сидел у колодца и беседовал с дядюшкой Мерлье.

— У вас тут настоящая крепость, — говорил он. — Мы легко продержимся до вечера… Разбойники эти что-то запаздывают. Им давно пора уже быть здесь.

Мельник попрежнему был угрюм. Он уже представлял себе, как его мельница полыхает факелом. Но он не жаловался, считая это бесполезным. Он только промолвил:

— Вы бы приказали спрятать лодку за колесо. Там есть впадина, она там поместится. Быть может, она еще пригодится.

Командир отдал соответствующее распоряжение. Это был красивый мужчина лет сорока, высокий, с приятным лицом. Вид Франсуазы и Доминика, казалось, радовал его… Он занялся ими, словно позабыв о предстоящей схватке. Он глазами следил за Франсуазой, и было ясно видно, что она ему нравится. Потом он повернулся к Доминику и неожиданно спросил:

— А почему вы не в армии, приятель?

— Я иностранец, — ответил юноша.

Командиру, повидимому, ответ показался мало убедительным… Он прищурился и улыбнулся. Конечно, приятнее иметь дело с Франсуазой, чем с пушкой. Видя, что офицер улыбается, Доминик прибавил:

— Я иностранец, но я всаживаю пулю в яблоко за полкилометра… Да вот и мое охотничье, ружье стоит сзади вас.

— Оно может вам пригодиться, — просто ответил командир.

К ним подошла Франсуаза; она слегка дрожала. А Доминик, не обращая внимания на окружающих, взял и сжал ее руки, которые она протянула к нему, как бы ища у него защиты. Капитан снова улыбнулся, но больше не проронил ни слова. Он сидел, поставив саблю между ног, устремив взгляд в пространство, и, казалось, мечтал.

Было уже десять. Становилось жарко. Всюду разлилась тяжелая тишина. На дворе в тени амбаров солдаты расположились поесть. Ни единого звука не доносилось из села, где жители забаррикадировали свои двери и окна. Выла какая-то собака, оставшаяся на дороге одна-одинешенька. Из окрестных лесов и пастбищ, разомлевших от зноя, доносился отдаленный протяжный гул, сложившийся из разрозненных дуновений. Прокуковала кукушка. Потом тишина стала еще глубже.

Вдруг в уснувшем воздухе разнесся звук выстрела. Капитан проворно встал, солдаты побросали котелки с недоеденной похлебкой. В несколько мгновений все уже были на своих боевых постах; мельница оказалась занятой ими сверху донизу. Между тем командир, выйдя на дорогу, ничего не смог разглядеть; совершенно белая дорога и справа и слева была пуста. Раздался второй выстрел, а попрежнему никого, ни малейшей тени не видно. Но, повернувшись, он заметил в направлении от Ганьи, между двумя деревьями, струйку дыма, улетавшую, как осенняя паутинка. Бор попрежнему казался дремучим и кротким.

— Негодяи укрылись в лесу, — прошептал капитан. — Они знают, что мы здесь.

Тут между французскими солдатами, расположившимися на мельнице, и пруссаками, скрытыми за деревьями, началась перестрелка, постепенно принимавшая все более упорный характер. Пули свистели над Морелью, не причиняя урона ни той, ни другой стороне. Выстрелы следовали беспорядочно, стреляли из-за каждого куста; попрежнему виднелись лишь легкие дымки, мягко покачиваемые ветром. Так длилось часа два. Офицер с безразличным видом напевал песенку. Франсуаза и Доминик, оставшиеся во дворе, высовывались из-за низенькой стены. Их внимание особенно привлекал один солдатик, залегший на берегу Морели, за корпусом старого баркаса; он выглядывал, стрелял, затем немного сползал назад, в канаву, чтобы перезарядить ружье; движения его были так потешны, так хитры, так ловки, что нельзя было смотреть на него без улыбки. Он, повидимому, заметил голову пруссака, ибо быстро встал и прицелился; однако, не успев еще выстрелить, он испустил крик, перевернулся кубарем и скатился в канаву, где ноги его на мгновение судорожно поджались, словно лапки зарезанного цыпленка. Пуля, попала ему в самую грудь. Это был первый убитый. Франсуаза бессознательно схватила руку Доминика и сжала ее.

— Не стойте тут, — сказал командир. — Пули долетают сюда.

И действительно, в сучьях старого вяза послышался легкий сухой треск, и обломанная ветка повисла раскачиваясь. Но молодые люди, прикованные страшным зрелищем, не тронулись с места. На опушку леса из-за дерева, словно из-за кулис, неожиданно выскочил, размахивая руками, пруссак и тут же упал навзничь. И все замерло; два мертвеца, казалось, спали на солнышке. В разомлевших полях попрежнему не было видно ни души. Даже ружейная трескотня смолкла. Одна только Морель серебристо журчала.

Дядюшка Мерлье с удивлением посмотрел на капитана, словно хотел спросить: все ли кончилось?

— Сейчас будет залп, — проговорил тот. — Берегитесь, не стойте здесь.

Он еще не успел договорить, как раздался страшный треск. Большой вяз словно скосило, в воздухе завертелись сорванные листья. К счастью, пруссаки прицелились слишком высоко. Доминик увлек, почти унес Франсуазу, а дядюшка Мерлье шел за ними, крича:

— Спрячьтесь в маленьком погребе! Там стены крепкие.

Но они не послушались его и вошли в зал, где человек десять солдат сидело молча в ожидании, закрыв ставни и поглядывая в щелки. Во дворе остался только командир; он притаился за стенкой, а яростные залпы не прекращались. Солдаты, расставленные им снаружи, обороняли каждую пядь земли. Однако они исподволь стали возвращаться на мельницу, по мере того как неприятель выгонял их из засады. Им было приказано выгадать время, не показываться, чтобы пруссаки не знали, с какими силами они имеют дело. Прошел еще час. Когда явился сержант и доложил, что снаружи осталось всего-навсего два-три человека, офицер посмотрел на часы и промолвил: