— Половина третьего… Да, надо продержаться еще четыре часа.

Он приказал запереть главные ворота, и все было приготовлено для решительного сопротивления. Ввиду того что пруссаки находились на другом берегу Морели, можно было не опасаться немедленной атаки. Правда, в двух километрах отсюда был мост, но они вряд, ли знали о его существовании, а попытка перейти реку вброд казалась маловероятной. Поэтому офицер распорядился ограничиться лишь наблюдением за дорогой. Все усилия должны были быть направлены в сторону полей.

Перестрелка снова прекратилась. Под палящим солнцем мельница казалась мертвой. Ни один ставень не был отворен, ни малейшего звука не доносилось изнутри. Между тем пруссаки стали постепенно появляться на опушке Ганьийского леса. Они высовывали головы, смелели. На мельнице многие солдаты уже стали было прицеливаться, но командир закричал:

— Нет, нет, погодите!.. Подпустите их поближе.

Пруссаки держались осторожно, с недоверием посматривая на мельницу. Это старое здание, молчаливое, угрюмое, заросшее плющом, тревожило их. Тем не менее они приближались. Когда их собралось в поле перед мельницей человек пятьдесят, офицер произнес одно лишь слово:

— Пли!.

Раздался залп, за ним разрозненные выстрелы. Франсуаза, вся дрожа, невольно заткнула уши. Доминик стоял позади солдат и смотрел; когда дым рассеялся, он увидел, что посреди поля лежат на спине три пруссака. Остальные бросились к ивам и тополям. И началась осада.

Больше часа на мельницу сыпались пули. Они стегали ее старые стены, словно град. Когда они попадали в камень, было слышно, как они сплющиваются и падают в воду. В дерево они вонзались с глухим стуком. Иногда треск возвещал о том, что задето колесо. Засевшие на мельнице солдаты берегли патроны и стреляли только, если можно было прицелиться. Время от времени капитан поглядывал на часы. А когда одна пуля пробила ставень и засела в потолке, он прошептал:

— Четыре часа! Ни за что не выдержим!

И действительно, яростный обстрел постепенно подтачивал ветхую мельницу. Один ставень, изрешеченный, как кружево, сорвался в воду; пришлось заменить его матрацем. Дядюшка Мерлье то и дело высовывался, чтобы посмотреть, насколько повреждено колесо, от треска которого у него щемило сердце. На этот раз кончено, колеса уже ни за что не починить. Доминик умолял Франсуазу уйти, но она хотела остаться с ним; она села за большим дубовым шкафом, который служил ей укрытием. А между тем одна пуля попала в этот шкаф, и стенки его зловеще загудели… Тогда Доминик заслонил собой Франсуазу. Он еще не стрелял, он держал ружье в руках, но не мог подойти к окнам, так как они были заняты солдатами. При каждом залпе сотрясался пол.

— Гляди в оба! — вдруг крикнул офицер.

Он увидел, как из лесу выползла густая темная масса. Тотчас же началась ураганная пальба. Словно смерч прошел над мельницей. Отвалился еще один ставень, и в зияющее отверстие окна влетели пули. Двое солдат покатились на пол. Один из них уже не шевелился; его отпихнули к стене, чтобы он не мешал. Другой бился в судорогах, прося, чтобы его прикончили, но никто не обращал на него внимания. Пули всё сыпались; каждый старался укрыться и найти бойницу, откуда можно было бы стрелять. Еще один солдат был ранен; этот не вымолвил ни слова и с безумным, остановившимся взглядом припал к столу.

Вид мертвецов! привел. Франсуазу в ужас: она бессознательно оттолкнула стул, на котором сидела, и опустилась на пол, прислонясь к стене; она чувствовала себя здесь менее заметной и в большей безопасности. Тем временем со всего дома собрали матрацы и снова наполовину заложили окно. Комната наполнялась обломками, разбитым оружием, распоротой мебелью.

— Пять часов, — сказал командир. — Держитесь. Они теперь попытаются переправиться через реку.

В это мгновение Франсуаза громко вскрикнула. Пуля, отскочившая рикошетом, слегка задела ей лоб. Выступило несколько капель крови. Доминик посмотрел на нее, потом, подойдя к окну, в первый раз выстрелил и с этой минуты уже не отходил от окна. Он заряжал, стрелял, не обращая внимания на окружающее, и только время от времени бросал беглый взгляд на Франсуазу. Он, однако, не торопился и тщательно прицеливался. Как командир и предвидел, пруссаки, прячась за рядами тополей, делали попытки перейти речку, но как только один из них решался выступить, он падал, пронзенный в голову пулей Доминика. Командир, следивший за этой игрой, был в изумлении. Он похвалил юношу, сказав, что был бы счастлив иметь побольше таких стрелков. Доминик не слышал его. Одна пуля задела ему плечо, другая контузила руку. А он все стрелял и стрелял.

Еще двое были убиты. Разодранные матрацы уже не защищали окон. Казалось, еще залп — и мельница будет снесена. Положение становилось нестерпимым. Однако офицер твердил:

— Держитесь, держитесь… Еще полчаса.

Теперь он уже считал минуты. Он обещал начальству задержать противника до вечера и не хотел ни на шаг отойти ранее часа, назначенного им для отступления. Он был все так же добродушен и улыбался Франсуазе, чтобы приободрить ее. Он поднял ружье убитого солдата и сам начал стрелять.

В комнате осталось только четыре солдата. На том берегу Морели появилось множество пруссаков, и было очевидно, что с минуты на минуту они переправятся через речку. Протекло еще несколько минут. Командир упорствовал, не желая отступать, как вдруг прибежал сержант и доложил:

— Они на дороге, они обходят нас с тыла!

Повидимому, пруссаки отыскали мост. Командир вынул часы.

— Еще пять минут, — сказал он. — Раньше чем через пять минут они здесь не будут.

Немного спустя, ровно в шесть, он наконец согласился вывести людей через калитку, выходившую в проулок. Отсюда они бросились в канаву, а затем достигли Совальского леса. Перед уходом командир весьма вежливо попрощался с дядюшкой Мерлье и извинился перед ним. Он даже добавил:

— Отвлеките их… Мы вернемся.

Тем временем Доминик остался один в комнате. Он все стрелял, ничего не слыша, ничего не понимая. Он лишь чувствовал потребность защищать Франсуазу. Солдаты ушли, а он об этом и не подозревал. Он целился и каждым выстрелом приканчивал по человеку. Вдруг послышался сильный шум. Пруссаки, войдя сзади, заполнили весь двор. Доминик выстрелил еще раз, и они навалились на него, в то время как его ружье еще дымилось.

Четыре человека держали его. Другие вопили вокруг на каком-то тарабарском языке. Они чуть не задушили его на месте. Франсуаза бросилась вперед, умоляя. Тут вошел офицер и потребовал пленного. Обменявшись с солдатами несколькими фразами по-немецки, он обернулся к Доминику и резко сказал ему на превосходном французском языке:

— Через два часа вы будете расстреляны.

Германский штаб издал распоряжение расстреливать всякого француза, не входящего в состав регулярной армии и захваченного с оружием в руках. Это относилось даже к ротам добровольцев, которых Пруссия не признавала солдатами. Совершая такую жестокую расправу над крестьянами, защищавшими свои очаги, немцы хотели этим устрашающим примером воспрепятствовать тому, чтобы за оружие взялись все от мала до велика, чего они опасались.

Офицер, высокий и сухощавый мужчина лет пятидесяти, подверг Доминика краткому допросу. Хотя он говорил по-французски очень хорошо, в нем все же чувствовалась чисто прусская жесткость.

— Вы здешний?

— Нет, я бельгиец.

— Зачем же вы взялись за оружие? Все это не должно бы вас касаться.

Доминик не отвечал. В это мгновение офицер заметил Франсуазу; она стояла и слушала, сильно побледнев; на ее белом лбу красной полосой выделялась царапина. Он посмотрел поочередно на обоих, казалось, все понял и удовольствовался тем, что добавил:

— Вы не отрицаете, что стреляли?..

— Я стрелял, пока мог, — спокойно ответил Доминик.

Это признание было излишним, ибо он был черен от пороха, весь в поту и испачкан каплями крови, просочившейся из ссадины на плече.