Весьма польщенный, Луиджи поклонился. Смеркалось, и так как художнику хотелось закончить ухо, он попросил Клоринду постоять еще минут десять, не более. Де Плугерн и Ругон продолжали беседу о живописи. Ругон признался, что напряженная работа в последнее время мешала ему следить за развитием живописи, но тут же заверил собеседника в своей горячей любви к искусству. Он заявил, что его мало трогают краски, с него достаточно хорошего рисунка: такой рисунок, очищая душу, рождает высокие мысли. Что касается Плугерна, то он ценил только старых мастеров. Ему удалось побывать во всех европейских музеях, и он не понимает, как это у людей еще хватает дерзости заниматься живописью. Впрочем, месяц тому назад его маленькую гостиную отделал один неизвестный художник, действительно одаренный талантом.

– Он нарисовал мне амуров, цветы и листья, нарисовал бесподобно, – рассказывал старик. – Цветы просто хочется сорвать. А вокруг порхают бабочки, мушки, жучки, ни дать ни взять как живые. В общем, все выглядит очень весело. Я стою за веселую живопись.

– Искусство не создано для того, чтобы нагонять скуку, – заключил Ругон.

Они медленно прохаживались рядом; при последних словах Ругона де Плугерн каблуком башмака наступил на какой-то предмет, расколовшийся с легким треском, словно лопнула горошина.

– Что это? – воскликнул старик.

Он поднял четки, соскользнувшие с кресла, куда Клоринда, очевидно, выгрузила содержимое своих карманов. Серебряный крестик согнулся и сплющился, а стеклянная бусина возле него рассыпалась в порошок. Де Плугерн, посмеиваясь и размахивая четками, спросил:

– Зачем ты разбрасываешь свои игрушки, малютка?

Клоринда стала пунцовой. Она спрыгнула со стола, губы ее надулись, глаза потемнели от гнева; на ходу закутывая кружевом плечи, она повторяла:

– Гадкий, гадкий! Он сломал мои четки!

И, выхватив их из рук де Плугерна, она заплакала, как ребенок.

– Да ну же! – не переставая смеяться, уговаривал ее старик. – Вы только взгляните на эту святошу. Она чуть не выцарапала мне глаза, когда однажды утром, увидев веточку букса над ее постелью, я спросил, что она подметает этой метелкой. Не реви же так, дуреха. Я ничего не сделал твоему боженьке.

– Сделал! Сделал! – закричала она. – Вы сделали Ему больно.

Клоринда уже не говорила ему «ты». Дрожащими руками она подняла стеклянную бусинку. Потом, заплакав навзрыд, попыталась выпрямить крест. Она вытирала его пальцами с таким видом, будто увидела на металле капельки крови.

– Мне подарил их сам папа, – приговаривала она, – в первый раз, когда я пришла к нему вместе с мамой. Он хорошо меня знает и зовет «мой прекрасный апостол», потому что я как-то сказала, что готова за него умереть. Эти четки приносили мне счастье. Теперь они потеряют силу, они будут притягивать дьявола.

– А ну-ка, дай их сюда, – прервал ее де Плугерн. – Ты их не исправишь и только обломаешь себе ногти. Серебро твердое, малютка.

Он взял у нее четки и осторожно, стараясь не сломать, попытался выпрямить крест. Клоринда, перестав плакать, пристально следила за ним. Наблюдал и Ругон, все время улыбаясь: он был безнадежно неверующим, неверующим до такой степени, что девушка два раза чуть-чуть не поссорилась с ним из-за его неуместных шуток.

– Черт возьми! – вполголоса приговаривал де Плугерн. – Не очень-то он мягок, твой боженька. Боюсь переломить его надвое… У тебя появится тогда запасной боженька, малютка.

Старик нажал сильнее. Крест сломался.

– Тем хуже! – воскликнул он. – На этот раз ему пришел конец.

Ругон захохотал. Глаза Клоринды совсем потемнели, лицо перекосилось; она отступила, взглянула мужчинам в лицо и потом, сжав кулаки, изо всех сил оттолкнула их, точно желая вышвырнуть за дверь. Она вышла из себя и начала браниться по-итальянски.

– Она нас прибьет! Она нас прибьет! – весело повторял де Плугерн.

– Вот вам плоды суеверия, – процедил сквозь зубы Ругон.

Лицо старика сразу стало серьезным; он перестал шутить и в ответ на избитые фразы великого человека о вредном влиянии духовенства, об отвратительном воспитании женщин-католичек, о деградации Италии, находящейся во власти попов, скрипучим голосом заявил:

– Религия возвеличивает государство.

– Или же разъедает его, как язва, – ответил Ругон. – Об этом свидетельствует история. Как только император перестанет держать епископов в руках – они сразу сядут ему на шею.

Тут в свою очередь рассердился де Плугерн. Он встал на защиту Рима. Старик заговорил о самых заветных своих убеждениях. Не будь религии, люди снова превратились бы в животных. И он перешел к защите краеугольного камня – семьи. Страшные настали времена: никогда еще порок не выставлял себя так напоказ, никогда еще безбожие не сеяло в умах такого смятения.

– Не говорите мне об Империи! – крикнул он под конец. – Это незаконное дитя революции!.. Мы знаем, что Империя мечтает унизить Церковь. Но мы здесь, мы не позволим перерезать себя, как баранов… Попробуйте-ка, дорогой мой Ругон, изложить ваши взгляды в сенате.

– Не отвечайте ему, – сказала Клоринда. – Стоит вам подстрекнуть его – и он плюнет на Христа. Он проклят Богом…

Озадаченному Ругону оставалось только поклониться. Наступило молчание. Девушка искала на паркете обломившуюся половинку креста; найдя ее, она присоединила к ней вторую половинку и тщательно завернула их в клочок газеты. Постепенно к ней возвратилось спокойствие.

– Ах да, малютка! – вдруг вспомнил де Плугерн. – Я ведь еще не сказал, зачем я пришел. У меня на сегодняшний вечер есть ложа в Пале-Рояль; я приглашаю тебя и графиню.

– Ну что за крестный! – порозовев от удовольствия, воскликнула Клоринда. – Надо разбудить маму.

Она поцеловала старика, сказав, что это «за труды». Потом, улыбаясь, повернулась к Ругону и с очаровательной гримаской протянула ему руку:

– Не надо сердиться. Зачем вы приводите меня в ярость языческими разговорами? Я совершенно глупею, когда при мне задевают религию. Я готова тогда рассориться с лучшими друзьями.

Между тем Луиджи, увидев, что сегодня ему уж не кончить уха, задвинул в угол мольберт. Он взял шляпу и коснулся плеча девушки, давая понять, что уходит. Она проводила его до лестницы и даже прикрыла за собой дверь; они прощались так громко, что в галерею донесся легкий вскрик Клоринды и потом приглушенный смех.

– Пойду переоденусь, а не то, пожалуй, крестный откажется везти меня в Пале-Рояль в таком виде, – сказала она, вернувшись.

Всем троим такая мысль показалась очень забавной. Стемнело. Ругон собрался уходить, и Клоринда вышла вместе с ним, оставив де Плугерна одного, – всего на минуту, чтобы переменить платье. На лестнице уже царил полный мрак. Она шла впереди, не говоря ни слова и так медленно, что Ругон чувствовал, как ее газовая туника задевает его колени. Дойдя до дверей, она свернула в свою спальню и, не оборачиваясь, сделала несколько шагов вперед. Ругон последовал за ней. Свет от окон, похожий на белую пыль, освещал неубранную постель, забытый таз, кошку, которая по-прежнему спала среди вороха одежды.

– Вы на меня не сердитесь? – почти шепотом спросила Клоринда, протягивая Ругону руки.

Он поклялся, что не сердится. Сжимая ее запястья, он стал медленно пробираться к локтям, осторожно отодвигая черное кружево, стараясь не порвать его своими толстыми пальцами. Клоринда слегка поднимала руки, точно для того, чтобы ему было удобнее. Они стояли в тени ширмы, едва различая лица друг друга. Ругон слегка задыхался от спертого воздуха; в этой спальне он вновь ощутил тот крепкий, приторный запах, который один раз уже опьянил его. Но когда его руки, делаясь все грубее, стали от локтей подниматься к плечам Клоринды, она ускользнула от него и крикнула в непритворенную дверь:

– Зажгите свечи, Антония, и принесите мне серое платье!

Очутившись на Елисейских Полях, Ругон с минуту стоял ошеломленный, вдыхая свежий воздух, лившийся с высот Триумфальной арки. На опустелом бульваре один за другим зажигались газовые рожки; их вспышки пронизывали тьму вереницей ярких искорок. Ругон чувствовал себя так, словно только что перенес апоплексический удар.