Вдруг Клоринда прервала рассказ о приключении, случившемся с ней где-то в Испании, – о любезности одного путешественника, на кровати которого она вынуждена была расположиться, в то время как он устроился в кресле.
– Не показывайтесь в Тюильри, – сказала она без всякой связи с предыдущим. – Пусть о вас пожалеют.
– Благодарю вас, мадемуазель Макиавелли, – со смехом заметил Ругон.
Клоринда рассмеялась еще громче, чем он. Тем не менее она продолжала давать ему весьма разумные советы. А когда он позволил себе в шутку ущипнуть ее за руку, она рассердилась, воскликнув, что с ним и двух минут нельзя говорить серьезно. Ах, будь она мужчиной, она сумела бы проложить себе дорогу! У мужчин ведь ветер в голове.
– Расскажите мне о своих друзьях, – попросила она, усаживаясь на край стола, тогда как Ругон стоял перед нею.
Луиджи, который не спускал с них глаз, резко захлопнул ящик с красками.
– Я ухожу! – заявил он.
Но Клоринда побежала за ним и привела обратно, дав клятву, что будет позировать. Она, видимо, опасалась остаться с Ругоном наедине. Когда Луиджи сдался, она стала выискивать предлог, чтобы оттянуть время.
– Позвольте мне только съесть что-нибудь. Я очень голодна! Ну два-три кусочка!
Открыв дверь, Клоринда крикнула: «Антония! Антония!» – и приказала ей что-то по-итальянски. Не успела она снова устроиться на столе, как вошла Антония, держа на каждой ладони по ломтику хлеба с маслом. Служанка вытянула свои ладони, как поднос; она смеялась глупым смехом, точно ее кто-то щекотал, и широко раскрывала рот, казавшийся особенно красным на смуглом лице. Потом она вытерла руки о юбку и направилась к двери. Клоринда попросила у нее стакан воды.
– Хотите кусочек? – предложила она Ругону. – Я очень люблю хлеб с маслом. Иногда я посыпаю его сахаром. Но нельзя же всегда быть сластеной.
Сластеной она действительно не была. Однажды утром Ругон застал ее за завтраком, состоявшим из куска холодного вчерашнего омлета. Он подозревал ее в обычном пороке итальянцев – скупости.
– Три минутки, Луиджи, хорошо? – крикнула она, принимаясь за первый ломоть. И опять обратилась к Ругону, который все еще не садился: – Господин Кан, например, – что он за человек, как он стал депутатом?
Ругон согласился на этот допрос, надеясь таким образом что-нибудь из нее выудить. Он знал, что Клоринду занимает жизнь всех и каждого, что она собирает сплетни и внимательно следит за сложными интригами, которые плетутся вокруг. Особенно ее интересовали богатые люди.
– Ну, Кан родился депутатом! – ответил он со смехом. – У него и зубы-то, наверное, прорезались на скамье палаты! При Луи-Филиппе он уже заседал в рядах правого центра и с юношеской страстью поддерживал конституционную монархию. После сорок восьмого года он перешел в левый центр, сохранив, впрочем, свой страстный пыл, и в великолепном стиле сочинил республиканский символ веры. Теперь он опять обретается в правом центре и страстно защищает Империю… А вообще, он сын еврейского банкира из Бордо, владеет доменными печами неподалеку от Брессюира, считается знатоком финансовых и промышленных вопросов, живет довольно скудно в ожидании большого состояния, которое когда-нибудь наживет; пятнадцатого августа прошлого года ему было присвоено звание офицера ордена Почетного легиона.
Устремив глаза в пространство, Ругон продолжал вспоминать:
– Кажется, я ничего не забыл… Да, он бездетен…
– Как, разве он женат? – воскликнула Клоринда.
Она сделала жест, говоривший о том, что Кан больше ее не интересует. Он хитрец, он прячет свою жену. Тогда Ругон сообщил, что госпожа Кан живет в Париже, но очень замкнуто. Затем, не дожидаясь вопроса, он сказал:
– Хотите жизнеописание Бежюэна?
– Нет! Нет! – возразила Клоринда.
Но Ругон настоял на своем.
– Бежюэн кончил Политехническую школу. Писал брошюры, которых никто не читал. Владеет хрустальным заводом в Сен-Флоране, около Буржа. Выкопал Бежюэна префект Шерского департамента…
– Да замолчите же! – взмолилась девушка.
– Достойнейший человек, голосующий за тех, за кого следует голосовать; никогда не болтает, очень терпелив, ждет, чтобы о нем вспомнили; всегда глядит кому нужно в глаза, чтобы о нем не забыли. Я представил его к званию кавалера Почетного легиона.
Клоринда закрыла ему рот рукой, сердито проговорив:
– Этот тоже женат! И не слишком умен… Я видела у вас его жену, настоящее пугало… Она приглашала меня посетить их хрустальный завод в Бурже.
Клоринда в одно мгновение покончила с первым бутербродом. Потом жадно отпила воду. Ноги ее свешивались со стола; немного сутулясь и откинув голову, она болтала ими в воздухе; Ругон следил за ритмом ее машинальных движений. Видно было, как при каждом взмахе ноги напрягаются под газом ее икры.
– А господин Дюпуаза? – помолчав, спросила она.
– Господин Дюпуаза был супрефектом, – кратко ответил Ругон.
Клоринда взглянула на Ругона, удивленная его немногословием.
– Это я знаю, – заметила она. – А дальше?
– Когда-нибудь он станет префектом, и тогда ему дадут орден.
Она поняла, что говорить подробнее он не желает. Впрочем, имя Дюпуаза было произнесено ею небрежно. Теперь она перечисляла знакомых мужчин по пальцам. Она начала с большого пальца и стала называть:
– Господин д’Эскорайль… он не в счет, любит всех женщин подряд… Господин Ла Рукет… говорить не стоит, я с ним достаточно знакома… Господин де Комбело… тоже женат…
Когда она остановилась на безымянном пальце, так как больше не могла никого вспомнить, Ругон, пристально глядя на нее, произнес:
– Вы забыли Делестана.
– Правильно! – воскликнула Клоринда. – Расскажите же мне о нем.
– Он красив, – сказал Ругон, по-прежнему не спуская с нее глаз. – Очень богат. Я всегда предсказывал ему блестящую будущность.
Он продолжал в том же тоне, непомерно расхваливая достоинства Делестана, преувеличивая его богатство. Шамадская образцовая ферма стоит два миллиона. Делестан, несомненно, когда-нибудь станет министром. Губы Клоринды были по-прежнему сложены в презрительную гримаску.
– Он очень глуп! – проронила она наконец.
– Вот как! – с тонкой усмешкой заметил Ругон.
Он, видимо, был в восторге от вырвавшегося у нее замечания.
Тогда, перескочив, по своему обыкновению, на новую тему, Клоринда спросила, в свою очередь пристально поглядев на Ругона:
– Вы, должно быть, хорошо знаете господина де Марси?
– Ну еще бы! Мы отлично знаем друг друга, – словно забавляясь ее вопросом, непринужденно ответил Ругон.
Потом он снова перешел на серьезный тон, выказав немало достоинства и беспристрастия.
– Это человек необычайного ума, – объяснял он. – Я горжусь подобным врагом. Он испробовал все. В двадцать восемь лет был произведен в полковники. Управлял крупным заводом. Попеременно занимался сельским хозяйством, финансами, торговлей. Уверяют даже, что он пишет портреты и сочиняет романы.
Клоринда, позабыв о еде, задумалась.
– Мне однажды пришлось разговаривать с ним, – вполголоса сказала она. – Он очень приятен… Сын королевы!
– С моей точки зрения, – продолжал Ругон, – его портит остроумие. У меня иное представление о силе. Я слышал, как однажды, при очень сложных обстоятельствах, он сыпал каламбурами. А в общем, он добился успеха и царствует наравне с императором. Незаконнорожденным везет! Лучше всего характеризуют Марси его руки – железные, смелые, решительные и при этом очень тонкие и нежные.
Девушка невольно взглянула на ручищи Ругона. Он заметил это и с улыбкой добавил:
– А вот у меня настоящие лапы, не так ли? Потому-то мы с ним никогда не могли поладить. Он вежливо рубит головы саблей, не пачкая белых перчаток. А я – я бью обухом.
Сжав жирные кулаки, поросшие на пальцах волосами, он помахал ими, довольный тем, что они такие огромные. Клоринда принялась за второй ломоть хлеба и, погруженная в задумчивость, откусила кусок. Наконец она подняла на Ругона глаза.
