Он позвонил. Вошел курьер, могучего сложения мужчина, бывший кавалерист.
– Подайте мне свечу, – обратился к нему Ругон.
Курьер, сняв с камина один из подсвечников, поставил его на стол и хотел было уйти, но Ругон остановил его:
– Погодите, Мерль! Никого сюда не впускайте. Слышите, никого!
– Слушаю, господин председатель, – ответил курьер, бесшумно закрывая дверь.
На лице Ругона мелькнула улыбка. Он повернулся к Делестану, который, стоя в другом конце комнаты перед шкафчиком для бумаг, прилежно разбирал папки.
– Милейший Мерль явно не читал сегодня «Монитёра», – заметил Ругон.
Не зная, что ответить, Делестан кивнул. Голова у него была величественная и совершенно лысая; такие ранние лысины очень нравятся женщинам. Голый череп, непомерно увеличивая лоб, казалось, свидетельствовал о выдающемся уме. Бледно-розовое квадратное, начисто выбритое лицо напоминало те сдержанные задумчивые лица, которыми мечтательные художники любят наделять великих политических деятелей.
– Мерль очень вам предан, – вымолвил он наконец и снова уткнулся в папку, которую разбирал.
Ругон скомкал какие-то бумаги, зажег их о свечу и бросил в широкую бронзовую чашу, стоявшую на столе. Он смотрел на них, пока они не сгорели.
– Делестан, не трогайте нижних папок, – снова заговорил он. – Там есть дела, в которых, кроме меня, никто не разберется.
После этого они добрые четверть часа работали молча. Стояла чудесная погода; сквозь три больших окна, выходившие на набережную, в комнату лился солнечный свет. Одно из окон было полуоткрыто, и легкие порывы свежего ветерка с Сены шевелили время от времени шелковую бахрому занавесей. Смятые и брошенные на ковер бумаги взлетали, тихонько шурша.
– Взгляните-ка, – сказал Делестан, протягивая Ругону только что обнаруженное письмо.
Ругон прочел и спокойно сжег письмо на свече. Документ был щекотливого свойства. Не отрываясь от бумаг, они стали перекидываться короткими фразами, перемежая их паузами. Ругон благодарил Делестана за помощь. Этот «добрый друг» был единственным человеком, с которым он мог безбоязненно стирать грязное белье, накопившееся у него за пять лет председательства в Государственном совете. Он знал Делестана еще со времен Законодательного собрания[30], где они заседали рядом на одной скамье. Там-то и почувствовал Ругон искреннюю приязнь к этому красивому человеку, которого он находил восхитительно глупым, никчемным и величественным. Он любил повторять убежденным тоном, что «этот чертов Делестан далеко пойдет». И тянул его, привязывая к себе нитями благодарности, пользовался им, как ящиком, куда можно было запереть все, что неудобно таскать при себе.
– Зачем было хранить столько бумажек! – проворчал Ругон, открывая новый, доверху набитый ящик.
– А вот женское письмо. – И Делестан подмигнул.
Ругон добродушно рассмеялся. Его мощная грудь сотрясалась. Он взял письмо, говоря, что оно адресовано не ему. Пробежав первые строчки, он воскликнул:
– Его сунул сюда маленький д’Эскорайль! Опасная штука эти записочки. Три строчки от женщины могут погубить человека.
Сжигая письмо, он прибавил:
– Помните, Делестан: остерегайтесь женщин.
Делестан понурился. Он вечно впутывался в рискованные интрижки. В 1851 году его политическая карьера чуть было не погибла: будучи страстно влюблен в жену депутата-социалиста, он, угождая мужу, чаще всего голосовал тогда вместе с оппозицией против Тюильри[31]. Поэтому 2 декабря[32] повергло его в настоящую панику. Он заперся у себя и двое суток просидел дома, растерянный, прибитый, уничтоженный, дрожа от страха, что вот-вот за ним придут и арестуют. Ругон помог ему выбраться сухим из воды, посоветовав не выставлять свою кандидатуру на выборах, и представил его ко двору, где выудил для него должность члена Государственного совета. Делестан, сын виноторговца из Берси, некогда поверенный в делах, был теперь обладателем образцовой фермы близ Сент-Мену, состояния в несколько миллионов франков и занимал великолепный особняк на улице Колизея.
– Да, остерегайтесь женщин, – повторил Ругон, роясь в папках и останавливаясь после каждого слова. – Женщины надевают нам на голову корону или затягивают петлю на шее… А в нашем возрасте сердце следует оберегать не меньше, чем желудок.
В эту минуту из передней донесся громкий шум. Послышался голос Мерля, загораживавшего дверь. В комнату внезапно вошел человек низенького роста и проговорил:
– Должен же я, черт возьми, пожать руку моему милому другу!
– Это Дюпуаза́! – не вставая с места, воскликнул Ругон.
Он приказал Мерлю, размахивавшему в знак извинения руками, закрыть дверь. Потом спокойно заметил:
– А я-то думал, что вы в Брессюире. Очевидно, супрефектуру можно покинуть, как надоевшую любовницу.
Дюпуаза, худой человечек с лисьей физиономией и кривыми белоснежными зубами, пожал плечами:
– Я приехал сегодня утром по разным делам и к вам, на улицу Марбёф, собирался зайти только вечером. Хотел напроситься на обед… Но когда я прочитал «Монитёр»…
Он подтащил кресло к столу и удобно уселся напротив Ругона.
– Что же это происходит, объясните мне? Я приезжаю из департамента Де-Севр, из захолустья… До меня, правда, докатились кое-какие слухи… Но мне и в голову не приходило… Почему вы не написали мне?
Теперь пожал плечами Ругон. Было ясно, что о его опале Дюпуаза пронюхал еще в провинции и прискакал, чтобы выяснить, нельзя ли еще уцепиться за какой-нибудь сучок.
– Я собирался писать вам сегодня вечером. Подавайте-ка в отставку, милейший.
При этих словах Ругон пронизывающим взглядом посмотрел на Дюпуаза.
– Именно это я и хотел узнать; что ж, подадим в отставку, – только и сказал Дюпуаза.
Насвистывая, он встал, медленно прошелся по комнате и тут только заметил Делестана, который стоял на коленях среди папок, усеявших ковер. Они молча обменялись рукопожатием. Потом Дюпуаза вытащил из кармана сигару и зажег ее о свечу.
– Раз вы переселяетесь, значит можно курить. – И он снова развалился в кресле. – Люблю переселяться.
Ругон, разбирая стопку бумаг, с глубоким вниманием перечитывал их и тщательно сортировал. Одни он сжигал, другие откладывал; Дюпуаза, запрокинув голову и выпуская уголком рта тонкие струйки дыма, следил за ним. Они познакомились за несколько месяцев до Февральской революции[33]. Оба жили тогда у госпожи Мелани Коррер, в гостинице «Ванно», на улице Ванно. Дюпуаза попал туда в качестве земляка госпожи Коррер, будучи, как и она, уроженцем Кулонжа, городка в округе Ниор. Он занимался изучением права в Париже, получая от отца, судебного исполнителя, по сто франков в месяц, хотя тот скопил немалые деньги, отдавая их в рост под большие проценты; источник богатств старика был, впрочем, до такой степени неясен, что в городке поговаривали, будто в каком-то старом шкафу, описанном им за долги, он нашел клад. Как только бонапартисты развернули свою пропаганду, Ругон решил использовать этого тщедушного юношу, который, улыбаясь недоброй улыбочкой, яростно проедал свои сто франков в месяц, и начал обделывать вместе с ним довольно щекотливые дела. Позднее, когда Ругон захотел попасть в Законодательное собрание, именно Дюпуаза помог ему одержать победу в жестокой избирательной борьбе и пройти кандидатом от департамента Де-Севр. Затем, после государственного переворота, Ругон в свою очередь оказал услугу Дюпуаза, назначив его супрефектом Брессюира. Молодой человек, которому не исполнилось еще тридцати лет, пожелал блистать в своем родном краю, неподалеку от города, где жил его отец, чья скупость отравляла ему существование с той самой минуты, как он окончил коллеж.
