Маккар, как все бездельники, живущие на содержании у жены и детей, обладал вкусами парикмахера. Он ходил в заплатанных брюках, но любил опрыскивать себя духами. Он проводил целые часы у цирюльника, где толковали о политике и причесывали в промежутках между спорами. Соблазн был слишком велик, Маккар подошел к умывальнику. Он вымыл руки, лицо, причесался, надушился, совершил полный туалет. Он испробовал все флаконы, все куски мыла, все порошки и пудру. Но приятнее всего было вытираться полотенцем мэра. Оно было мягкое и пушистое. Маккар погрузил в него мокрое лицо и блаженно вдохнул аромат богатства. Потом, напомадившись, надушившись с ног до головы, он снова растянулся на диване, помолодевший и миролюбиво настроенный. Его презрение к Республике еще усилилось после того, как он сунул нос в склянки Гарсонне. У него явилась мысль, что, быть может, еще не поздно примириться с братом, и он начал обдумывать, сколько можно запросить за предательство. Правда, злоба на Ругонов все еще душила его, но Антуан переживал один из тех моментов, когда человек, лежа в постели, высказывает сам себе горькие истины, упрекает себя за то, что вовремя не пожертвовал своей заветной ненавистью и не приобрел такой ценой укромный уголок, где бы он мог тешить на досуге свои душевные и плотские пороки. К вечеру Антуан принял решение завтра же вступить в переговоры с братом. Но когда на следующее утро к нему вошла Фелисите, он понял, что в нем нуждаются, и сразу насторожился.

Переговоры были долгие, исполненные коварства, и велись с тонкой дипломатией. Сперва обе стороны обменялись туманными жалобами. Фелисите, удивленная тем, что Антуан почти вежлив с ней после грубой сцены, которая произошла у нее в доме в воскресенье вечером, повела разговор в тоне добродушного упрека. Она скорбела о раздорах, раздиравших семью. Но ведь Антуан клеветал на брата и преследовал его с таким упорством, что бедный Ругон наконец потерял терпение.

– Черт возьми! Пьер никогда не поступал со мной по-братски, – заявил Маккар со сдержанной злобой. – Разве он пришел ко мне на помощь? Ему было бы все равно, если бы я подох… Когда он по-человечески поступил со мной, – помните, когда он дал мне двести франков? – меня, кажется, нельзя было упрекнуть, что я о нем дурно говорю. Я твердил направо и налево, что он великодушный человек.

Все это значило:

«Если бы вы продолжали снабжать меня деньгами, я был бы любезен с вами, помогал бы вам, вместо того чтобы бороться с вами. Сами виноваты. Почему вы меня не купили?»

Фелисите отлично поняла его и ответила:

– Я знаю, вы обвиняете нас в жестокости, потому что все считают, что мы богаты. Но люди ошибаются, дорогой брат, мы бедны, мы никогда не могли поступать в отношении вас так, как нам подсказывало сердце.

Подумав, она продолжала:

– В крайнем случае, при исключительных обстоятельствах, мы могли бы пойти на жертву. Но право же, мы так бедны, так бедны!

Маккар насторожил уши.

«Они у меня в руках!» – пронеслось у него в голове. Делая вид, что не понимает завуалированного предложения невестки, он грустным тоном стал перечислять все свои несчастья, рассказал о смерти жены, о бегстве детей. Фелисите, со своей стороны, упомянула о критическом моменте, переживаемом страной; она уверяла, что Республика окончательно разорила их. Слово за слово, она стала проклинать времена, которые вынуждают брата арестовать брата. У них сердце обливается кровью при мысли, что правосудие не пожелает отдать свою жертву! И она произнесла слово «каторга».

– Что ж, попробуйте! – спокойно сказал Маккар.

Но она запротестовала:

– Я готова собственной кровью спасти честь семьи! Если я об этом упомянула, то исключительно с целью показать, что мы вас не покинем… Я пришла помочь вам бежать, мой бедный Антуан.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, меряясь взглядом перед началом борьбы.

– На каких условиях? – спросил он наконец.

– Без всяких условий, – ответила она.

Она села на диван рядом с ним и продолжала решительным тоном:

– Больше того, если вы, перед тем как перейти границу, пожелаете заработать тысячу франков, я могу вам в этом помочь.

Снова наступило молчание.

– Если только дело чистое… – пробормотал Антуан как бы в раздумье. – Знаете, я не стану вмешиваться во все эти ваши интриги.

– Никаких интриг нет, – продолжала Фелисите, у которой щепетильность старого плута вызвала невольную улыбку. – Нет ничего проще: вы сейчас выйдете из этой комнаты, пойдете и спрячетесь у матери, а вечером соберете своих друзей и вместе с ними явитесь сюда, чтобы захватить мэрию.

Маккар не мог скрыть своего удивления. Он ничего не понимал.

– Я думал, что вы победили, – сказал он.

– Ну, мне некогда вам объяснять, – нетерпеливо ответила старуха. – Согласны вы или нет?

– Ну так нет же, не согласен… Я хочу подумать. Было бы глупо рисковать из-за какой-то там тысячи франков, может быть, целым состоянием.

Фелисите поднялась.

– Как хотите, дорогой мой, – холодно сказала она. – Право же, вы не отдаете себе отчета в своем положении. У меня же в доме вы обозвали меня старой мерзавкой, а теперь, когда я по доброте душевной протягиваю вам руку, чтобы вытащить вас из ямы, куда вы провалились по собственной глупости, вы начинаете ломаться, вы не желаете, чтобы вас спасали. Ну так оставайтесь здесь и ждите, пока возвратятся власти. Я же умываю руки.

Она была уже у дверей.

– Постойте, – остановил он ее с мольбой в голосе, – объясните мне, в чем дело. Не могу же я уговориться с вами, ничего не понимая. Я сижу здесь уже двое суток и понятия не имею о том, что происходит. Как знать, может быть, вы обкрадываете меня.

– Вы просто дурак! – ответила Фелисите, которая вернулась, услышав этот крик души. – Напрасно вы боитесь слепо нам довериться. Тысяча франков – кругленькая сумма. Кто же станет рисковать такими деньгами, не будучи уверен в успехе. Мой вам совет – соглашайтесь.

Он все еще колебался.

– Да разве нам дадут спокойно войти, если мы пожелаем занять мэрию?

– Вот этого я не знаю, – ответила она, улыбаясь.

Он пристально посмотрел на нее.

– Скажите-ка, матушка, – сказал он хрипло, – уж не собираетесь ли вы всадить мне пулю в лоб?..

Фелисите покраснела. У нее действительно мелькнула мысль, что пуля при атаке мэрии могла бы сослужить хорошую службу и навсегда избавить их от Антуана да к тому же и сэкономить им тысячу франков. Поэтому она сердито пробормотала:

– Что за глупости?.. Какие у вас ужасные мысли!..

Потом, сразу успокоившись, спросила:

– Вы согласны? Вы поняли? Да?

Маккар отлично понял. Ему предлагали заманить товарищей в ловушку. Но он не представлял себе ни цели, ни последствий и потому продолжал торговаться. Заговорив о Республике как о любовнице, которую он, к сожалению, разлюбил, Маккар стал распространяться о риске, которому подвергается, и в конце концов запросил две тысячи. Но Фелисите держалась стойко. Они долго спорили, пока наконец она не обещала выхлопотать ему по возвращении во Францию такое место, где бы нечего было делать и хорошо бы платили. На этом они и сговорились. Она предложила ему облачиться в мундир национального гвардейца, который принесла с собой. Маккар должен был прямехонько направиться к тете Диде, а потом, в полночь, привести на площадь Ратуши всех республиканцев, каких только найдет, уверив их, что мэрия пуста и что достаточно толкнуть дверь, чтобы завладеть ею. Антуан попросил задаток и получил двести франков. Фелисите обещала отсчитать ему остальные восемьсот на следующий же день. Ругоны рисковали последними грошами.

Спустившись вниз, Фелисите остановилась на площади посмотреть, как выйдет Маккар. Он спокойно прошел мимо поста, сморкаясь и закрывая лицо платком. Предварительно Маккар вышиб кулаком верхнее окно в туалетной комнате, чтобы подумали, что он вылез в него.

– Решено, – заявила Фелисите мужу, вернувшись домой. – Это будет в полночь… Теперь мне никого не жаль. Хоть бы их всех перестреляли! Как они вчера трепали на улице наше имя!..