Его слова были встречены испуганным молчанием. И только у Ругона хватило духу спросить:

– Вы видели их?

– Нет, – отвечал бывший чулочник, – но с полей доносится какой-то странный шум. Один солдат уверяет, что видел огни на склонах Гарригских гор.

И так как все молча переглядывались с перепуганным видом, он добавил:

– Я возвращаюсь на свой пост. Боюсь, как бы не было атаки. Примите меры со своей стороны.

Ругон хотел было его догнать, получить еще какие-нибудь сведения, но Рудье был уже далеко. У членов комитета сразу пропал сон. Странные звуки! Огни! Атака! И все это среди ночи. Легко сказать «принять меры», но что же им делать? Грану чуть было не предложил тактику, которая так хорошо удалась накануне: спрятаться и переждать, пока мятежники пройдут через Плассан, а потом одержать победу на пустых улицах. Но к счастью, Пьер вспомнил советы жены и заявил, что Рудье мог ошибиться; лучше всего пойти удостовериться собственными глазами. Кое-кто из членов совета поморщился, но, когда решено было, что комитет будет сопровождать вооруженный отряд, все с отменным мужеством сошли вниз. Оставив у ратуши лишь несколько человек охраны, они окружили себя тридцатью национальными гвардейцами и только тогда отважились выйти на улицы спящего города. Луна тихо скользила над крышами, отбрасывая длинные тени. Они переходили от укрепления к укреплению, от ворот к воротам, но горизонт заслоняли стены, и им ничего не удалось разглядеть и услышать. Правда, национальные гвардейцы на различных постах утверждали, что с полей сквозь запертые ворота доносятся какие-то подозрительные шорохи. Они прислушивались, но не могли ничего уловить, кроме отдаленного рокота, в котором Грану узнал шум Вьорны.

Однако они не успокоились. Они уже собирались вернуться в мэрию, сильно взволнованные, хотя и пожимали притворно плечами и утверждали, что Рудье трус, которому со страха померещились повстанцы. Но тут Ругон, чтобы окончательно успокоить своих друзей, предложил им обозреть долину с возвышения, откуда открывался вид на несколько лье. Он повел маленький отряд в квартал Святого Марка и постучал в двери особняка графа де Валькераса.

Граф в самом начале беспорядков уехал в свой замок Корбьер. В особняке оставался только маркиз де Карнаван. Он со вчерашнего дня предусмотрительно держался в стороне не из страха, но потому, что не хотел в решительный момент участвовать в шашнях Ругонов. В глубине души он сгорал от любопытства. Он заперся на замок, чтобы удержаться от желания окунуться в интриги желтого салона. Когда лакей вдруг, среди ночи, доложил, что его спрашивают внизу какие-то господа, он уже не мог сдержать любопытства, встал и поспешно вышел к ним.

– Дорогой маркиз, – сказал Ругон, представляя ему членов муниципального комитета, – мы пришли к вам с просьбой. Нельзя ли нам пройти в сад?

– Разумеется, – ответил маркиз удивленно, – я сам проведу вас.

По дороге ему рассказали, в чем дело. В конце сада находилась терраса, возвышавшаяся над долиной. Здесь сквозь большую пробоину в стене крепостного вала открывался широкий вид на равнину. Ругон вспомнил, что эта терраса может служить прекрасным наблюдательным пунктом. Национальные гвардейцы остались у ворот. Члены комитета, продолжая разговаривать, облокотились на балюстраду террасы. Но необычайное зрелище, развернувшееся перед ними, заставило их умолкнуть. Далеко-далеко в глубокой долине Вьорны, простирающейся к западу, между цепью Гарригских гор и горами Сея, потоком струился лунный свет. Отдельные купы деревьев и темные контуры скал казались островками и мысами в этом море света. Кое-где в излучинах Вьорна сверкала, как ярко начищенное оружие, отражая тонкий серебряный дождь, струившийся с небес. В полумраке морозной ночи широкий простор казался океаном, каким-то неведомым миром.

Сперва наблюдателям ничего не удавалось разглядеть или расслышать. Небо озарено было трепетным сиянием, вдали смутно звучали какие-то голоса. Грану, по природе не слишком склонный к поэзии, все же пробормотал, захваченный величественной красотой прекрасной зимней ночи:

– Какая чудесная ночь, господа!

– Ну конечно, Рудье померещилось, – презрительно бросил Ругон.

Но маркиз насторожил свои чуткие уши.

– Ого! – произнес он резким голосом. – Я слышу набат.

Все перегнулись через перила, затаив дыхание.

Легкий, чистый, как хрусталь, далекий звон колокола явственно донесся из долины. Члены комиссии не могли не согласиться с маркизом.

Это был набат. Ругон уверял, что узнает колокол Беажа – деревни, отстоящей на доброе лье от Плас-сана. Он говорил это, желая успокоить своих коллег.

– Слушайте! Слушайте! – перебил его маркиз. – А вот это колокол Сен-Мора.

Он указал на другую точку горизонта. И действительно, в сиянии лунной ночи зазвучало рыдание второго колокола. Скоро их слух освоился с ночными шумами и стал улавливать отчаянные жалобы десяти, двадцати колоколов. Со всех сторон долетали горестные призывы, приглушенные, похожие на хрипение умирающего. Долина рыдала. Теперь уже никто не подсмеивался над Рудье. Маркиз, которому доставляло жестокое удовольствие пугать этих буржуа, любезно стал объяснять им причину набата.

– Это соседние деревни объединяются, чтобы на заре напасть на Плассан, – сказал он.

Грану вытаращил глаза.

– Вы ничего не видите вон там? – спросил он вдруг.

Никто ничего не видел. Все закрыли глаза, чтобы лучше слышать.

– А вот смотрите, – сказал он через минуту, – вон там, за Вьорной, возле той темной массы.

– Да, вижу, – ответил с отчаянием в голосе Ругон. – Это зажигают костер.

Тотчас загорелся второй костер, напротив первого, потом третий, четвертый. Красные точки вспыхивали по всей равнине почти на равном расстоянии друг от друга, как фонари на гигантском проспекте. Пламя костров бледнело при луне, и в ее неверном свете они казались лужами крови. Эта зловещая иллюминация доконала муниципальный комитет.

– Черт возьми, – воскликнул маркиз с язвительным смешком, – да эти разбойники подают сигналы друг другу!

И он услужливо начал подсчитывать огни, чтобы определить, с какими примерно силами придется иметь дело «славной национальной гвардии[14] Плассана». Ругон пытался возражать, уверяя, что крестьяне берутся за оружие, чтобы присоединиться к повстанческой армии, а вовсе не для того, чтобы напасть на Плассан. Но остальные члены комитета угрюмо молчали: они уже составили себе мнение, и всякие утешения были бесполезны.

– А сейчас я слышу Марсельезу, – сказал Грану упавшим голосом.

Он не ошибся. По-видимому, отряд проходил по берегу Вьорны, под самыми городскими стенами. Слова: «К оружью, граждане! Сомкнем свои ряды!» – долетали вспышками, вибрирующие, четкие. Какая ужасная ночь! Члены комитета молча стояли на террасе, облокотившись на балюстраду, коченея от лютого холода, не в силах оторвать взгляд от долины, потрясаемой набатом и Марсельезой, долины, пылающей сигнальными кострами. Глаза устали от созерцания этого моря тьмы, пронизанного кровавыми огнями, в ушах звенело от воплей колоколов; им уже изменяли чувства и представлялись невероятные ужасы. Ни за что на свете не сдвинулись бы они с места; им казалось: повернись они спиной к равнине – и целая армия ринется за ними в погоню. Как многие трусы, они ожидали приближения опасности лишь для того, чтобы в решительную минуту пуститься в бегство. Под утро, когда луна зашла и перед ними зиял лишь черный провал, они пришли в полное смятение: им чудилось, что невидимые враги крадутся во мраке и вот-вот вцепятся им в глотку. При каждом шорохе они воображали, что злодеи совещаются у подножия террасы, готовые взобраться на нее. И ничего, ничего кругом – только кромешная тьма, где безнадежно тонул взор. Маркиз, утешая их, повторял ироническим тоном: