Дамы-распорядительницы раньше четырех часов не рассчитывали на большой наплыв. Стоя за прилавками главного зала, они поджидали покупателей. Длинные столы, крытые красным сукном, заполнились разными вещицами для продажи. Было несколько прилавков с китайскими безделушками и мелким парижским товаром, две лавочки детских игрушек, цветочный киоск, полный роз, и даже лотерея под парусиновым навесом, как на народном гулянье где-нибудь в пригороде. За прилавками дамы в вечерних туалетах с открытыми плечами подражали простым приказчицам и, улыбаясь, как модистки, желающие всучить залежавшуюся шляпку, пускали в ход ласковые нотки, зазывали к себе, расхваливали товар, ничего не смысля в этом деле. Играя в настоящую лавку, они вульгарно хихикали, когда пальцы незнакомых посетителей легкими прикосновениями щекотали им руки. Княгиня сидела в лавочке с игрушками; напротив нее маркиза торговала кошельками ценой в двадцать девять су и не отдавала их дешевле чем за двадцать франков. Обе они соперничали; торжество красоты выражалось в том, чтобы подцепить покупателя и выручить побольше. Они приманивали мужчин, запрашивали бесстыдные цены, торговались яростно, как рыночные торговки, и в конце концов, желая подбить на дорогую покупку, дарили и себя понемножку, позволяя коснуться своих пальцев или заглянуть в вырез щедро открытого платья. Благотворительность была лишь предлогом. Мало-помалу зал наполнился. Мужчины спокойно останавливались и рассматривали продавщиц, как будто те входили в число выставленных на продажу товаров. У некоторых прилавков теснился народ – молодые щеголи, торгуясь, скалили зубы, разрешая себе даже вольные шуточки; дамы, ничуть не обижаясь, обращались то к одному, то к другому, предлагая свои товары с тем же сияющим видом. Уподобиться на четыре часа толпе – вот это праздник! Шум стоял, как на аукционе; среди глухого топота ног по песку вдруг раздавался звонкий смех. Резкий свет высоких застекленных окон смягчался красной обивкой стен; самый воздух принимал неверный красноватый оттенок, румянивший розовые обнаженные плечи.

Между прилавками, в публике, с легкими корзиночками на лентах, висевших у них на шее, разгуливали шесть женщин – одна баронесса, две дочери банкира, три сановные дамы, – которые бросались навстречу каждому новоприбывшему, предлагая сигары и спички.

Особенно большой успех имела госпожа де Комбело. Она была цветочницей и сидела на высоком табурете среди роз в своем киоске – резном золоченом павильоне, похожем на большую птичью клетку. Госпожа де Комбело была в розовом, и розовый цвет ее платья сливался с розовой кожей обнаженной груди. За вырез корсажа она сунула простой букетик фиалок. Ей вздумалось делать букетики тут же, перед покупателями, как настоящей цветочнице. Она брала одну розу, бутон, несколько зеленых листиков, вязала букетик, держа кончик нитки в зубах, и требовала за каждый от одного до десяти луидоров, в зависимости от покупателя. Букетики шли нарасхват. Она не успевала выполнять заказы, иногда в спешке колола пальцы и торопливо высасывала проступившую кровь.

В парусиновой палатке напротив хорошенькая госпожа Бушар заправляла лотереей. На ней было восхитительное голубое платье крестьянского покроя, с высокой талией и косынкой на груди. В этом наряде она могла бы сойти за настоящую торговку пряниками и вафлями. Притом она обворожительно шепелявила и чрезвычайно тонко и забавно прикидывалась дурочкой. На вращающемся круге были расставлены выигрыши – безобразные грошовые безделушки из стекла, кожи и фарфора; круг вертелся и скрипел под непрерывное дребезжание посуды. И стоило покупателю отойти, мадам Бушар уже затягивала нежным голоском простушки, только что приехавшей из деревни:

– Двадцать су за разок, господа… Ну-ка, попробуйте, господа…

Буфет был тоже усыпан песком; его украсили по углам зелеными растениями, заставили круглыми столиками и плетеными стульями. Чтобы было занимательней, постарались устроить все как в настоящем кафе. В глубине, у монументального прилавка, три дамы в ожидании посетителей обмахивались веерами. Перед ними, как на народном гулянье, были выставлены графинчики с ликерами, тарелки с пирожными и бутербродами, конфеты, сигары, папиросы. Дама, сидевшая посредине, бойкая черноглазая княгиня, то и дело вставала, чтобы налить заказанную рюмку, и, наклонившись над расставленными графинчиками, путалась среди них обнаженными руками, рискуя все перебить. Однако царицей буфета была Клоринда. Она обслуживала публику за столиками, словно Юнона, наряженная подавальщицей пива. На ней было желтое атласное платье с черными нашитыми полосками, ослепительное, необычайное; она походила на яркое светило, шлейф был как хвост кометы. С обнаженными плечами, с почти открытой грудью, она царственной поступью проходила между плетеными стульями и величаво, точно богиня, разносила на подносе белого металла кружки с пивом. Принимая заказы, она наклонялась к мужчинам в низко вырезанном корсаже, касалась их плеч голыми локтями, отвечала всем не спеша и улыбалась непринужденно. Когда пиво выпивали, она собирала своей прекрасной рукой серебряные и медные монеты и, уже приноровившись, ловким движением опускала их в кошелек, подвешенный к поясу.

Кан и Бежюэн только что сели. Первый из них, шутки ради, постучал по цинковому столу и крикнул:

– Сударыня, два пива!

Она подошла, подала две кружки и остановилась около них, чтобы немного передохнуть; буфет был почти пуст в это время. Кружевным платком она лениво вытирала пальцы, мокрые от пива. Кан заметил особенный блеск ее глаз и сияние торжества в лице. Он посмотрел на нее прищурясь и спросил:

– Когда вы вернулись из Фонтенбло?

– Сегодня утром, – ответила она.

– Вы видели императора? Что нового?

Она улыбнулась, слегка закусив губу, и с неопределенным выражением посмотрела на него. Тут он заметил странное украшение, которого раньше на ней не было. Ее обнаженную шею обвивал ошейник, настоящий собачий ошейник из черного бархата, с пряжкой, кольцом и бубенчиком, золотым бубенчиком, в котором звенела маленькая жемчужина. На ошейнике были вышиты бриллиантами два имени; витые буквы затейливо переплетались. От кольца вниз по открытой груди спускалась толстая золотая цепь; другой ее конец был прикреплен к плоскому золотому браслету на правой руке повыше локтя; на браслете можно было прочесть: «Я принадлежу моему хозяину».

– Подарок? – осторожно осведомился Кан, кивком показывая на украшение.

Она в ответ кивнула, все так же лукаво и чувственно покусывая губы. Она сама захотела этого рабства и выставляла его напоказ со спокойным бесстыдством, ставившим ее выше заурядных прегрешений. Она была почтена высочайшим выбором, пусть ей завидуют. Когда она появилась в ожерелье, на котором зоркие глаза соперниц различили монаршее имя, сплетенное с ее собственным, все женщины поняли, в чем дело, и обменялись взглядами, говорившими: итак, свершилось! Уже целый месяц весь сановный мир ожидал этой развязки. Развязка наступила: Клоринда сама разгласила все, явившись сюда с клеймом на руке. Если верить историям, шепотом передававшимся на ухо, то ее первым брачным ложем в пятнадцать лет был ворох соломы, на которой в углу конюшни спал кучер. Затем она поднималась все выше и выше: с ложа банкира на ложе сановника и даже министра; каждая ночь дарила ее новой удачей. Переходя из алькова в альков, она шаг за шагом приближалась к тому, чтобы увенчать свое последнее желание: насытить наконец свою гордость, склонив прекрасную равнодушную голову на подушку императора.

– Сударыня, прошу вас – кружку пива! – потребовал толстый генерал в орденах, поглядывая на нее с улыбкой.

Когда она подала пиво, к ней обратились два депутата:

– Две рюмки шартреза, пожалуйста!

В буфет ввалилась целая толпа; со всех сторон посыпались требования: грога, анисовой водки, лимонада, пирожных, сигар! Мужчины разглядывали ее, шептались, возбужденные соблазнительной историей. И пока подавальщица пива, вышедшая этим утром из объятий императора, принимала деньги в протянутую руку, они, изощряя чутье, старались приметить следы монарших объятий. А она, без всякого смущения, медленно поворачивала шею, показывала свой ошейник, позванивая толстой золотой цепью. Было что-то особо острое в том, чтобы стать обыкновенной служанкой, проведя ночь королевой; обходить столики шуточного кафе и ступать по кружочкам лимона, крошкам пирожных ногами прекрасной статуи, к которым со страстными поцелуями прижимались августейшие усы.