Депутат этого департамента – стряпчий, унаследовавший официальную кандидатуру Кана, – явился первым, перепуганный, в сюртуке и цветных панталонах. Он извинялся, объяснял, что только что возвратился пешком с одной из своих ферм, и тем не менее пожелал немедленно представиться его превосходительству. Потом явился толстый коротенький человечек церемонного и унылого вида, затянутый в узковатый фрак и в белых перчатках. Это был старший помощник мэра. О приезде министра ему только что рассказала служанка. Он все повторял, что господин мэр будет в отчаянии: господин мэр ожидал его превосходительство завтра и сейчас находится в своем имении, в Вараде, в десяти километрах отсюда. За помощником мэра прибыло еще шестеро господ с большими ногами, толстыми руками и широкими тупыми лицами; префект представил их в качестве уважаемых членов местного Статистического общества. Наконец пришел директор лицея с женой, прелестной блондинкой лет двадцати восьми, парижанкой, своими туалетами волновавшей весь Ниор. Она горько жаловалась Ругону на провинциальную жизнь.

Тем временем Кана, отобедавшего вместе с министром и префектом, все расспрашивали о завтрашнем торжестве. Оно должно было произойти неподалеку от города, около так называемых «Мельниц», у входа в туннель, запроектированный для железной дороги Ниор – Анжер. Его превосходительство министр внутренних дел сам воспламенит шнур первой мины. Это было умилительно. Ругон разыгрывал простака. Он, мол, хотел почтить своим присутствием многотрудное предприятие старого друга. К тому же он считал себя как бы приемным сыном департамента Де-Севр, пославшего его когда-то в Законодательное собрание. На самом деле целью этой поездки, на которой Дюпуаза очень настаивал, было показаться во всем блеске своего могущества старым избирателям, чтобы таким образом упрочить среди них свою кандидатуру на случай, если ему когда-нибудь придется проходить в Законодательный корпус.

Из окон маленькой гостиной был виден темный заснувший городок. Никто больше не появлялся; о прибытии министра узнали слишком поздно. Тем сильнее торжествовали усердные чиновники, присутствовавшие сегодня. Они и не думали расходиться, будучи вне себя от радости, что прежде всех, в дружеском кругу, завладели министром. Помощник мэра твердил всех громче, жалостным тоном, хотя в словах его чувствовалось настоящее ликование:

– Боже мой! Как будет досадовать господин мэр! Да и господин председатель суда! Господин имперский прокурор! И все остальные!

Однако часов около девяти в передней послышались такие внушительные шаги, словно там топал ногами весь город. Затем вошел слуга и объявил, что полицейский комиссар желает засвидетельствовать свое почтение его превосходительству. Явился Жилькен, великолепный Жилькен, во фраке и в перчатках соломенного цвета, в тонких ботинках. Дюпуаза пристроил его у себя в департаменте. Жилькен был вполне приличен, от старого у него осталось только развязное подергивание плечами да привычка никогда не расставаться со шляпой. Он держал свою шляпу у бедра, изгибался и принимал позы, высмотренные им на какой-то модной картинке. Жилькен отвесил Ругону низкий поклон и пробормотал с чрезвычайным смирением:

– Осмелюсь напомнить о себе вашему превосходительству; я имел честь много раз встречать ваше превосходительство в Париже.

Ругон улыбнулся, немного поговорил с ним, и Жилькен перешел в столовую, где был сервирован чай. Там он застал Кана, просматривавшего на углу стола список приглашенных на завтра. В маленькой гостиной заговорили о величии нынешнего царствования. Дюпуаза, стоя перед Ругоном, превозносил Империю, и оба они обменивались поклонами, как будто поздравляя друг друга с творением своих собственных рук. Жители Ниора в почтительном восхищении хлопали глазами.

– Продувные парни! – бормотал Жилькен, наблюдая эту сцену через широко открытую дверь.

Он подтолкнул локтем Кана и налил себе рома в чай. Его смешил Дюпуаза, худой, возбужденный, с белыми неровными зубами, с лицом болезненного ребенка, весь сияющий торжеством. Жилькен считал его ловкачом.

– Посмотрели бы вы, как он въезжал в департамент! – продолжал он, понизив голос. – Я был тогда вместе с ним. Он шел по улице и яростно топал ногами. Что хотите, а у него, верно, есть зуб на здешних жителей. С тех пор как он тут префектом, он не перестает мстить им за свое детство. И тем буржуа, которые в былое время знали его жалким заморышем, не приходит в голову улыбаться, когда он проходит мимо, уверяю вас! Он крепкий префект и вполне подходит для дела. Ничуть не похож на Ланглада, которого мы здесь сменили! Тот был дамский любимчик; белокурый, как девушка. Даже в папках с делами мы находили у него фотографии полуголых дам.

Жилькен вдруг замолчал. Ему показалось, что жена директора лицея смотрит на него из угла гостиной, не спуская глаз. Желая показать ей всю красоту своего стана, он перегнулся к собеседнику и продолжил:

– Вам рассказывали про встречу Дюпуаза с отцом? Ох, забавное было дело! Вы, верно, знаете, что старик был судебным курьером и скопил кучу денег, ссужая по мелочам под проценты. Он живет теперь бирюком в старом полуразвалившемся доме и в прихожей держит заряженные ружья. Ну а наш Дюпуаза, которому тот раз сто предрекал виселицу, давно мечтал поразить старика своим величием. Этим на добрую половину объясняется его желание стать здешним префектом. Однажды утром Дюпуаза напяливает свой самый пышный мундир и под предлогом обхода стучится к отцу в дверь. Целых четверть часа продолжались переговоры. Наконец старик отпирает. Маленький бледный старичок ошалело смотрит на расшитый мундир. И знаете, что он сказал, узнав, что его сын – префект? «Смотри, Леопольд! Не присылай ко мне теперь за налогами!» Старик не выказал ни радости, ни удивления. Возвращаясь домой, Дюпуаза кусал себе губы, а лицо его было бледнее полотна. Равнодушие отца привело его в бешенство. Такого не скоро обломаешь!

Кан осторожно покачал головой. Он положил список приглашенных в карман и тоже стал пить чай, поглядывая, что делается в гостиной.

– Ругон спит стоя, – сказал он. – Этим дуракам давно пора отпустить его на покой. Ему надо быть покрепче для завтрашнего дня.

– Я его давно не видел, – заметил Жилькен. – Он растолстел. – И повторил, понизив голос: – Да, продувные ребята! Они что-то там мудрили с этим покушением. Я ведь их предупредил. Наутро – тарарах! А дело все-таки разыгралось как по нотам. Ругон уверяет, что был в полиции, но его не захотели будто бы слушать. В конце концов, это его дело, болтать об этом нечего… Скотина Дюпуаза расплатился со мною знатным угощением в кафе на бульварах. Вот был денек! Вечером мы, кажется, ходили в театр; плохо помню, – я проспал потом два дня.

Кану определенно не понравилась откровенность Жилькена. Он вышел из столовой. Оставшись один, Жилькен окончательно уверился, что жена директора лицея на него смотрит. Он вернулся в гостиную и стал увиваться около нее; принес ей чая, пирожных и булочек. Он и в самом деле был недурен собой и походил на человека из хорошего общества, только дурно воспитанного. Прекрасная блондинка мало-помалу смягчалась. Тем временем депутат доказывал необходимость постройки в Ниоре новой церкви; помощник мэра требовал сооружения моста, директор лицея говорил о перестройке здания школы, а шестеро членов Статистического общества, кивая, безмолвно соглашались с каждым.

– Завтра подумаем, господа, – отвечал Ругон, глаза которого совсем слипались. – Я здесь для того, чтобы узнать ваши нужды и выполнить ваши пожелания.

Пробило десять часов. Вошел слуга и сказал несколько слов префекту, который шепнул что-то на ухо министру. Тот поспешно вышел. В соседней комнате его ожидала госпожа Коррер. С ней была высокая тощая девушка с глупым лицом, усыпанным веснушками.

– Как? Вы в Ниоре? – воскликнул Ругон.

– Приехали только сегодня вечером, – сказала госпожа Коррер. – Мы остановились напротив, на площади Префектуры, в «Парижской гостинице». – Она объяснила, что приехала из Кулонжа, где провела два дня. Прервав свою речь, она представила девушку: – Это Эрмини Бийкок, пожелавшая сопровождать меня.