– Нелегкую ты себе взял долю, Иван, – Офимья отвлекла его от напряженных дум. – Прими мою благодарность за твою песню сердца. Я и прежде хотела Климу это предложить, да все медлила. А теперь уж и разрешения у него не испросишь… Не хочешь ли взять в жены мою старшую дочь Вербу?

Иван от неожиданности запнулся, но предложение вдовы не было лишено здравого смысла. Та подтвердила:

– И что? Станешь полноправным главой в нашем доме, а мы с дочерями будем пособлять, чем можем. Без мужика-то в хозяйстве тяжко. И тебе отличная возможность от родителей отстроиться.

Иван был третьим сыном в семье. На самом деле четвертым, но его старший братик умер во младенчестве, как и еще две младших сестрички. Остались только Терентий, Никифор, Иван и сестра Марьянка. Марьянку, понятное дело, через несколько лет выдадут замуж, Терентий женится и по праву первенства унаследует отцовский дом. А вот остальным сыновьям придется заводить собственное хозяйство. Избу для молодой семьи обычно возводили за пару дней всей общиной, соседи и родственники одаривали утварью, отец мог при желании даже разделить имущество, если семья богата. Однако в большинстве случаев и сам мо́лодец должен был накопить определенный достаток.

А теперь вот Офимья предлагала Ивану взять под начало ее дочь и избу. Выходило, он мог зажить своим двором самый первый. Иван любил и отца, и мать, и братьев с Марьянкой и не стремился отколоться от родительского гнезда раньше времени. Но сейчас он понимал, что, став учеником Клима, нес ответственность за свой выбор. И не мог бросить людей, с которыми его успели связать тесные узы. Как он посмотрит в глаза этим женщинам, наблюдая издалека, как они надрываются от непосильного мужского труда? Как будет приходить на могилу мастера?

С Вербой Иван общался немного, знал только по посиделкам у костров, что девица эта приветлива да прилежна, а потому тут же решил, что сможет с ней прожить вполне счастливо. Жен сыновьям все равно выбирали старшие в роду, и мысль, что жену надо будет научиться любить уже во время семейной жизни, Иван принимал как данность.

– Верба хорошая. – Иван улыбнулся Офимье. – Коли отец благословит, после срока скорби пришлю сватов как полагается.

Несмотря на то что жрецы велели хоронить умерших в земле, возвращая их плоти Близнецов-Создателей, на севере, где морозы держались очень долго, усопших по-прежнему нередко предавали огню, хоть и не верили более, что благодаря правильным проводам и напутствиям душа присоединяется к торжественному танцу с духами. Однако погребальный костер в тот день так и не устроили: метель вновь поднялась такая, что задувала любое пламя. Тело резчика оттащили на время в домовину – вытянутое бревенчатое строение на дальней окраине погоста, поднятое на четырех столбах, чтобы покой усопших не потревожили голодные звери.

Оттого что мастера даже проводить как следует не удалось и он лежит теперь один, будто выброшенный за околицу, в ледяной кромешной тьме, без погребения и прощальных слез, на душе Ивана было неуютно. Зато отец одобрил идею женитьбы, согласившись, что сын должен взять на себя заботу о семье Клима.

– Вот и вырос мой сын. Раньше переживал я, что много ветра у тебя в голове, но теперь вижу, стал ты настоящим мужчиной. Благословляю. Пусть песня ваших с Вербой сердец убаюкивает Зверя-Дракона, – так сказал он и, порывшись в кованом сундуке, торжественно подарил Ивану костяной кинжал с вырезанными на нем родовыми знаками – символ совершеннолетия в их краях, а мать утерла радостные слезы.

Четырнадцатилетняя Марьянка весело захлопала в ладоши: она всегда радовалась успехам Ивана. Терентий и Никифор выслушали новость спокойно, склонив головы в знак почтения к воле отца. С Иваном они были не особо близки – уж слишком непохожие характеры, – но жили всегда дружно. Вторую половину дня семья провела в спокойствии: мужчины починяли сбрую и обновляли домашнюю утварь, Марьянка пряла, мать вышивала рубахи.

Иван работал над не законченной Климом шкатулкой, которую забрал у Офимьи. Возникшая преемственность между мертвым и живым, неумолимый бег времени, чью власть над человеком Иван впервые ощутил в полной мере, возвращали его мыслями к предстоящей семейной жизни. С новым трепетным чувством Иван обводил взглядом украшенную рушниками комнату, по которой ползал еще младенцем.

Избу умелого охотника выдавали прибитые к стенам в качестве украшения заячьи и беличьи хвосты, меховые подстилки на лавках; в сенях ветвились прибитые к бревнам лосиные рога, на которые вешали верхнюю одежду. Сколько нежных чувств было связано у Ивана с каждым уголком дома! Он помнил, как в детстве, разбуженный криком петуха, мог еще понежиться в тепле на полатях под ласковое воркование матери, а затем, вдруг опомнившись, мчался на реку к рыбакам, и восторг от хлещущих по икрам трав наполнял каждую жилку, а над долом клубился жемчужный, пронизанный солнцем туман. Как впервые во дворе, после многих проб и ошибок, с гордостью вырубил из чурбачка свое собственное топорище, заняв у старшего брата топор. Как однажды на спор тайком снял со стены отцовский лук, попытался натянуть тетиву – ух потом влетело! А теперь уже и его собственный лук, гладкий и изящный, точно шея коня, красуется над лавкой.

Теперь все эти воспоминания, не теряя очарования, будто отдалялись от Ивана. И детство, и отрочество закончились, пришла пора возмужать. Его ждали как новые обязанности, уклад и труд, так и новые поводы для радости. В смутных, тревожных мыслях провел он весь вечер.

Когда пришла пора готовить ужин, спохватились, что в кладовой закончилась мука, а новый мешок нужно было принести из амбара.

– Не гоняй Марьянку в стужу, – сказал Иван матери. – Я сам схожу.

Путь к амбару лежал через задний двор, а дальше, за калиткой – по протоптанной тропке к огородам и темнеющим за ними хозяйственным постройкам. Среди сараев и клетей ветер задувал не так сильно, да и с темнотой непогода будто бы присмирела. Снег теперь падал плотным бесшумным полотном. Рассыпчатый, как просеянная мука, он искрился на скатах крыш, но Иван знал, что стоит взять его в руки – и тот обожжет подобно раскаленному железу, протечет сквозь пальцы бесцветной водицей. Обманчивая, смертельно опасная красота. Ведь вместе со снегом приходит зима – самое лютое, страшное время года, когда голодные звери свирепеют, а прожить можно только за счет собранных летом запасов.

Таинственное небо оставалось набухшим, грязновато-сизым, в голове Ивана роились те мысли, что он усиленно от себя гнал: а ну как ухмылка Снегурушки ему не померещилась? Ему было стыдно за собственную суеверность, но он необъяснимым образом ощущал связь между тем странным разговором в поле и последующей смертью мастера. Еще больше тяготила невозможность поделиться с кем-либо наваждением, ведь после отповеди Пантелея это было равносильно признанию в ереси.

Вот если бы его выслушала Агафья… Но не опрометчиво ли это? Крепко поссорившись в этот раз со старостой и не найдя ни у кого поддержки, Агафья обиделась и даже не ходила на опушку, где обнаружили Клима. Не ровен час, после признания Ивана знахарка устроит переполох, и одни Близнецы-Создатели знают, во что это выльется… Вдруг Снегурушка все-таки окажется невиновна, а Агафью и вовсе погонят из селенья? А если пришелица опасна, то… нет, даже думать о таком жутко. Словом, не лучше ли пока выждать?

– О чем грустишь, Ванюша?

Иван вздрогнул, выхватывая из-за пояса резко топор: он только что вышел из амбара с мешком муки и теперь направлялся к золотистым огонькам окон. Снегурушка замерла у темной стены сруба и смотрела на Ивана со спокойным любопытством.

– Откуда ты тут? – нахмурившись, спросил он.

– Невежливо отвечать вопросом на вопрос, – улыбнулась та. – Но, так и быть, тебе отвечу. Старики послали меня отнести Офимье масла в знак сочувствия ее горю. Объяснили дорогу, да я по неопытности заплутала. А тут гляжу: в амбар кто-то заходит. Вот и побежала спросить.