Уцепившись за водотечник, Иван подтянулся и оказался на покатой крыше. Быстро на четвереньках прополз по мшистому подстилку и оседлал конек.

– Готов! – крикнул он, крепко сжав деревяшку.

Изба пошатнулась и оглушительно затрещала. Просевший в топкую почву фундамент подымался, точно гигантский зверь выдергивал мощные лапищи из трясины. Хлипкий домишко ходил ходуном, раскачивался из стороны в сторону. Ивана замутило, и он стиснул зубы, еще пуще цепляясь за охлупень: не удержится – головы не сносить. Однако монстр, собравшись в гармошку, точно кот перед прыжком, вдруг распрямился и резво понесся, движениями напоминая гусеницу. Жесткая балка больно била по бедрам, но происходящее оставалось так чудно́ и невероятно, что Иван не обращал внимания на неудобства, вперившись взглядом в зыбкий горизонт. Влажный ветер бил в лицо, трепал волосы, и в оглушительной тишине громко чавкали проносящиеся по мшарам[3] щупальца. Монстр не боялся топей и мчал напролом. У Ивана только начали уставать руки, а избушка Плакальщицы уже вынырнула из вязкого тумана.

Небольшая, точно коробок, с крошечными наличниками и неприметным коньком в виде птицы, поднятая над водой четырьмя столбами, она возвышалась посреди кочек, поросших жидким кустарником. Клоки жемчужной дымки не спешили рассеиваться, создавая сизый полумрак. Ни огонька, ни мерцания невозможно было угадать за плотно завешенными оконцами… В тягостной тишине иного мира изба казалась нежилой. Однако стоило чудовищу остановиться и замереть, как дверь избушки отворилась, будто Плакальщица только и поджидала гостей.

Сухая, изъеденная годами, но пока еще сохраняющая моложавость старуха глядела на путников отстраненно. Из глаз ее беспрерывно текли слезы: они капали с подбородка, смачивая подол выцветшего, когда-то ярко-красного, а теперь грязно-розового сарафана, но она даже не пыталась утереть их, словно бы не замечая.

– Приехали наконец-то! Я уж думала, сожрал кто тебя, – угрюмо проворчала она, глядя на Ивана, пока тот скользил вниз по крыше.

– Бабушка, как это человек оказался в мире духов? – прогудело чудовище. – Не было такое возможно во веки веков!

– А ты сама не видишь, что ли? Глянь, что у парнишки на шее-то.

С угрожающим треском качнувшись вперед, чудовище прикрыло пустые глазницы окон ставнями – вероятно, это означало прищур – и изумленно охнуло: на шее Ивана висел оберег, сплетенный из кристаллов и веточек и испускающий едва уловимое мерцание. Тонкий шнурок удерживал его у груди, однако сам амулет не лежал поверх тулупа, а плыл в воздухе.

– Ох чудо, чудо-то какое! – благоговейно запричитал монстр.

– Ну раскудахталась! – Плакальщица хлопнула в ладоши, и брови ее грозно сошлись. – Не радуйся раньше времени. Не по праздности Иван к нам пожаловал, а с бедою. И сдается мне, что это судьба пришла за тобой, Аксинья. Хватит попусту слезы над мертвецами лить, пора тебе браться за ношу, что волей-неволей на себя взвалила.

И хоть многое оставалось для Ивана загадкой, с тех пор как он попал в это странное место, он сразу уловил сгустившуюся от слов Плакальщицы угрозу. Чудовище притихло, втягивая щупальца и становясь неотличимым от обычной избы-развалюхи.

– Расскажи ей, Иван, – велела Плакальщица.

– Да что уж… – Иван снял шапку, растерянно взъерошил светлые волосы. – Жаловать я к вам вообще-то не собирался, оно нечаянно вышло, так уж простите за беспокойство. – Он поклонился Аксинье, чувствуя себя по-дурацки и не в силах отделаться от ощущения, что разговаривает с обычным срубом. – Но помощи я и правда ищу. Появилась у нас в деревне вот как уж с седмицу дева, у проруби ее обнаружили. Ничего не помнит, роду-племени своего не знает. И с тех пор какая-то чертовщина творится. Люди у нас умирают, но… как будто бы сами.

– Как будто бы сами? – глухо переспросила изба, и Иван отпрянул от неожиданности.

А потом неуверенно кивнул. Его вдруг охватили озноб и робость, словно и сейчас темные глаза Снегурушки сверлили его спину, но он превозмог это ощущение, заставляя себя вспомнить все в мельчайших подробностях…

В тот день жители деревни спорили до хрипоты, что делать со странной чужачкой. Нагую девушку обнаружили неподалеку от реки старики Лемеховы. Девица лежала запорошенная снегом, точно мертвец, но старик Яхонт, подняв шум, созвал мужиков, которые быстро отнесли пришелицу в тепло – и там распознали, что та еще дышит. Слабым, прерывающимся голосом она простонала, что не помнит ни своей семьи, ни как оказалась в этих землях. Что было еще чуднее, рядом с рекой не сумели найти ни единой цепочки следов, хотя ночь выдалась безмятежной и даже поземка не мела.

Выходило, будто пришелица и правда взялась из ниоткуда, и вскоре уж посреди избы стояла знахарка Агафья и чеканила низким властным голосом:

– Ни духи, ни уж тем более Бездна, о которой так любят разглагольствовать ваши жрецы, не способны породить человека! Откуда взялась она, нагая, посреди стылого бора, где бродит смерть? Не человека вы подобрали, а оборотня!

– Да будет тебе, Агафья, – строго стыдил ее староста Пантелей. – Лес у нас чистый, хороший. Сроду в нем не было Скверны. Не наговаривай на девчушку.

– И года ведь не минуло, как сыночка-то нашего деревом в лесу задавило, – вторила рядом старуха Лемехова. – И тут мы ее находим, одну, в снегу да без памяти – это ведь подарок Близнецов-Создателей нам за погибшего Арсеньюшку! Намолили, выплакали… Уймись, Агафья, совсем ты спятила со своими бреднями! И прежде чепуху молола, так хоть на потеху ребятишкам, а не на людей кидалась.

Иван встал на цыпочки и что есть сил вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за чужими макушками. Сегодня днем он, как обычно, работал в подмастерьях у резчика Клима, когда к ним в избу забежала его младшая сестра Марьянка и возбужденно закричала:

– У реки ничейную нашли! Зашлась[4] вся, к Лемеховым несут!

К сожалению, пока Иван с мастером натягивали тулупы да спешили в избу к старикам, туда успела натолкаться вся деревня. В сенях пахло прелой соломой и овечьей шерстью, от оглушительного гвалта мигом начала раскалываться голова. Настоящих жрецов в их захолустном селении не водилось, и долг блюстителя нравов возлагался на того же, кто по осени отчитывался перед сборщиками податей, то есть на старосту.

Пантелей на многое закрывал глаза, не видя большой беды в пристрастиях лекарки к стародавним поверьям. Точно так же, как и не гонял молодых девок или охотников, которые тайком наведывались к Агафье за любовными да охранными заговорами. В столице, поговаривали, за еретичество грозила смертная казнь, однако здесь, на самом краю империи, полузабытые обряды и правильная религия переплетались причудливым образом. И все же в моменты, когда Агафья начинала открыто отвергать истины Всевеликой Бездны, Пантелей, как и сейчас, резко ее одергивал.

Зычный, непоколебимый голос знахарки легко перекрывал возражения противников, однако столпившиеся в избе деревенские оставались на стороне главы села. Никто в самом деле не собирался выгонять чуть было не погибшего человека обратно на мороз.

Да и отношения селян с Агафьей всегда были непростые… Дети любили ее самозабвенно: за чудесные сказки, каких больше никто не знал, за вкусно пахнущий целебными травами дом и чудну́ю одежду. Только позже понял Иван, что были то вовсе не сказки, а ее истинная вера – диковинная, наполовину утраченная, однако Агафья ревностно оберегала уцелевшие заветы предков, проводя свои обряды и моленья духам в гордом одиночестве.

Жила она давным-давно одна, без детей, и шутила, что молодость свою завещала земле и небу, – мол, за то они наделяют ее силой. Впрочем, сказывали, что девкой Агафья кого-то любила, да тот выбрал другую, чье доброе имя не было запятнано ворожбой. Вот и отправилась Агафья на самый север, кормясь врачеванием, и дала зарок оставаться век незамужней. А свою веру предавать отказалась.