– Позвольте… – послышался слабый голосок.

Толпа чуть раздалась, и Иван наконец смог увидеть незнакомку. Была она лет восемнадцати, его ровесница. Болезненная бледность еще не сошла с ее щек, и оттого кожа действительно казалась белой, как снег, будто в ней не осталось ни кровинки. По плечам рассыпались удивительно светлые и мягкие, точно льняная ткань, волосы. Только глаза были черными, как угли, и смотрели отрешенно. Стоило мельком встретиться с пришелицей взглядом, как по коже бежали мурашки: она словно видела насквозь душу, все думы и потайные страхи. Девица казалась необычной, и в то же время веяло от нее чем-то таким, что вызывало жалость.

Пошатываясь от слабости, пришелица приблизилась к знахарке и поклонилась ей в пояс.

– Матушка, мне ведь многого не надо. Лишь дайте одежу дойти до соседнего селенья, и я уйду, больше не потревожу ваших владений.

– Что ты, что ты! – Яхонт Лемехов замахал на нее руками. – Ты наше благословение. Ты наша… наша Снегурушка! А Агафья вовсе и не владычица. Вот что хочешь со мной, то и делай, хоть проклинай. – Он грозно обернулся к знахарке. – А я от своей названой дочки не откажусь. Через мой труп!

Глаза старика неожиданно наполнились горькими слезами. Гибель сына сильно подкосила Лемеховых, которые внезапно остались в полном одиночестве: все дочери уж давным-давно разлетелись по чужим семьям, а наследник, последний и горячо любимый ребенок, был один.

– А я согласен со знахаркой! Раз неясно, откуда взялась, что-то тут нечисто, – неожиданно пробасил кузнец Потап.

Точно получив сигнал, люди разом загомонили, перекрикивая друг дружку. Иван задумчиво прислонился к дверному косяку, размышляя над словами Агафьи. На то, что девица ничего не помнит, могут быть разные причины, – это не казалось странным. Однако откуда бы ей взяться одной рядом с их селеньем, когда вокруг на десятки верст лишь промерзший лес, кишащий волками да рысями? А до ближайшего имперского города не один день пути.

Охотничью деревушку Волчий Хвост основали лет сто назад по указу императора для добычи ценной пушнины, меда да воска. Постепенно община укрепилась и разрослась, но до сих пор эти края считались захолустьем, а сообщение с центральными землями оставалось затруднено из-за худой дороги, которая осенью и весной становилась вовсе непроходимой. Кабы неподалеку от Снегурушки обнаружился замерзший обоз, правдоподобности было бы больше. Но она и в самом деле словно родилась среди снегов, где человек еще не чувствовал себя хозяином… Вот так загадка!

– Идем, Иван, и без нас разберутся, – Клим тронул Ивана за плечо.

Мастер был человеком немногословным, с головой погруженным в работу. Бессмысленных препирательств избегал, предпочитая оставлять их на совести других, а сам занимался плотницким ремеслом. Разумеется, топором владели и остальные мужики на селе. Что ж это за мужик, если он не может избу срубить или игрушку для ребятишек своих выстругать? Смех да и только. Но у Клима каждая работа выходила с характером, с присущим только ему огоньком. Зимой, когда жизнь становилась размереннее, он мог часами трудиться, сочиняя узоры на туески и мебель. Сама его изба была точно расписной, одной из самых нарядных на деревне. Даже в том, как Клим иной раз ходил по лесу, выбирая дерево – ощупывая, прислушиваясь, приглядываясь, – чувствовалось волшебство, которое он незримо пестовал в сердце. Поэтому к нему нередко обращались с заказами, а часть изделий Клим продавал на ярмарках. Одна проблема: некому было передать искусство. Жена Клима рожала уж который год одних девок, и, когда Иван попросился в подмастерья, тот сразу же согласился.

Послушно направляясь вслед за наставником прочь из избы, Иван все же обернулся – и его вдруг поразил удивительно спокойный, пытливый взгляд Снегурушки, которая будто и не дрожала от немощи несколько мгновений назад.

Снова он встретил Снегурушку через пару дней, когда погонял каурого конька с санями, полными поленьев. По белым просторам стелилась поземка, снежная крупа так и норовила сыпануть за шиворот, и крепкая, приземистая лошадка прядала ушами, бодро труся среди сугробов. Иван, подняв ворот, уверенно правил, изредка поглядывая по сторонам. Смотреть особо было не на что: белесое скучное небо сливалось с землей в одну мутную полосу. День, так и не разгоревшись, меркнул в преддверии сумерек.

Вот из этой-то серой мглы, прямо перед мордой коня, и вынырнула вдруг Снегурушка. Лемеховы нарядили названую дочь в светлый тулуп, из-за чего Иван не сразу приметил ее, но первое, что бросилось ему в глаза, – это непокрытая голова девицы в крепкий мороз. Одиноко стоя на обочине колеи, Снегурушка глядела за спину Ивана на безбрежное море снега, на краю которого бор чернел бесформенным пятном сажи.

– Зачем тебе столько порубленного дерева? – по-детски наивно спросила она, так что Иван удивился еще больше.

– Как же, избы топить. Без тепла-то в такую стужу долго не протянешь.

– Не протянешь? Не выживешь… – с задумчивой печалью вздохнула Снегурушка, словно осмысляя внезапно открывшуюся ей истину, и перевела тоскливый взгляд в сторону бора, как если бы ее туда что-то звало.

Странная она была какая-то, нелепая – точно не от мира сего. Опасаясь за ее безопасность – ну как опять отправится бродить по пустоши и сгинет? – Иван на всякий случай пояснил:

– Там мужики вместе с моим мастером поленья рубят, а я вожу. Мастер мой Клим Митрич, резчик.

– Резчик? – голос Снегурушки взволнованно зазвенел. Она посмотрела на Ивана широко распахнутыми глазами. – А ты тоже резчик?

– Что? Нет, я только учусь… – Он смущенно потормошил на голове шапку. – Клим Митрич знаешь какой мастер? Заходи к нам как-нибудь, я тебе покажу его чудеса. И откуда ты действительно тут такая взялась? Будто и не жила никогда среди людей… – невольно пробормотал он.

– А я же ничего не помню, – усмехнулась вдруг Снегурушка. – Забыл, что ли?

Иван вздрогнул: губы пришелицы растянулись в жутковатой ухмылке, взгляд, равнодушный и жестокий, пронизывал душу с проницательной расчетливостью. Иван хотел и не мог кричать, схваченный за горло животным страхом, какого еще никогда не испытывал…

Миг – и наваждение пропало: хищный блеск зрачков угас и сменился безоблачной мечтательностью.

– Что ж, Иван, пойдем в деревню вместе, замерзла я, – мягко пропела Снегурушка и, как ни в чем не бывало взяв коня под уздцы, потянула за собой, помогая животному пробираться по снегу.

Всю дорогу сердце Ивана билось часто-часто, как пойманный в силки заяц. Он сидел молча, подавленный и притихший, однако добрались они без происшествий. Ближайшая к реке и лесу изба принадлежала как раз Лемеховым, и Снегурушка, приветливо помахав на прощание, быстро скрылась в ней. До конца дня Иван на пришелицу больше не натыкался, и некая догадка, проклюнувшаяся, но так и не обретшая силу, мало-помалу истерлась из его памяти за усталостью и работой.

А к вечеру застонала вьюга – злая, непроглядная, и из всех лесорубов, возвращавшихся в деревню дружной гурьбой, один Клим не добрался до домашнего очага. Как потерялся, как пропал из виду – никто из товарищей не мог объяснить. Искать человека в буран было гиблой затеей, и поиски, несмотря на причитания его жены Офимьи, пришлось отложить.

Иван сильно тревожился за мастера, к которому успел привязаться, и, видимо, от этого, да и от дневного испуга ему приснился кошмар. Девица с косой, черной, как озерная гладь безлунной ночью, смутно напоминала Снегурушку – только лицо полнее, румяней. И лицо это блестело от бесчисленных дорожек слез и было обезображено горем. Упав на колени, девица в отчаянии заламывала руки. Над нею возвышалось, раскачиваясь, уродливое существо – высокое, точно столб, но серое и бесплотное, как туман, а на голове спереди и сзади выступало по женскому лицу. Оба наперебой причитали: