И теперь я молю вас, всех, кто вкусит с этого уставленного разными блюдами стола, вспомнить нас с чистой любовью в своих набожных мыслях, благочестивых молитвах и достойных молениях. И ваше имя запишут в Божественную книгу жизни».
Как мне объяснили, каждый из периодов, о которых упоминает Нарекаци, — это пятьдесят лет. Для того чтобы установить нужную дату, надо прибавить к армянской 551 год. Следовательно в 1001 или, точнее, в 1002 году Григор Нарекаци «укрепил, построил и написал» свою книгу. Следовательно, он называет императора Василия Болгаробойца.
Произведения Нарекаци вызвали брожение среди соотечественников. Его идеи намного опередили свое время. В прошениях Господу, как назвал Нарекаци свои песнопения, церковь как посредник между Богом и верующим была устранена. Человек с открытыми ранами стоит лицом к лицу с Богом. То есть, по существу, с самим собой, ведь Бог не подает голоса. Решения разных вопросов и формы воздействия церкви опровергались хотя бы тем, что после ее пятивекового существования верующий чувствовал необходимость обращаться непосредственно к Господу. Затем страсть к самобичеванию, душевные глубины, затрагиваемые страшными признаниями, крайнее отчаяние, внушаемое земным миром, — все это придало поэзии Нарекаци трагическое напряжение и способность волновать и питать духовно ряд поколений. Поэтому до сих пор не пропадает к ней интерес.
В первом песнопении есть стихи, по которым видно, как трагически воспринимает поэт свои обращения к Богу.
Час настает, и громкий судный глас
Уже гремит в ущелиях отмщенья.
Он нас зовет и порождает в нас
Страстей противоборных столкновенье.
И сонмы сил, недобрых и благих —
Любовь и гнев, проклятья и молитвы,—
Блистают острием мечей своих
И дух мой превращают в поле битвы.
Иван Карамазов у Достоевского говорит нечто похожее: «Бог борется с чертом, и поле сражения — душа человеческая».
Далее Нарекаци пишет:
И снова дух смятен мой, как вначале,
Когда я благодати не обрел…
Удивительные стихи! Непосредственное доказательство того, что церковь из беседы человека с Богом устранена.
Саят-Нова
Восемь столетий разделяют двух великих поэтов-корифеев Армении — монаха-философа Нарекаци и монаха-трубадура Саят-Нову. За этот период поэзия прошла большой путь развития.
В 1453 году произошло огромное для того региона историческое событие — падение Константинополя, завоевание его турками. Армянский поэт, живший в то время, Аракел Бангишеци в 1453 году сочинил плач в стихах о взятии Константинополя. Там он пишет, что придут из Европы единоверцы, христианские народы, и освободят город. Потом они двинутся на Восток, уничтожая неверных, и освободят Армению и Месопотамию, Иерусалим и Египет. Так предсказал поэт-монах. Однако после разгрома Киликийского царства (1375 г.) и до XX в. у армян не было своего государства, ни большого, ни малого. Все их земли оказались под властью турок или персов, которые продолжали в войнах кроить и перекраивать Армянское нагорье. В те трудные времена исчезли и привилегии национального феодального класса. Местных армянских сатрапов сменили феодалы-иноземцы, иноверцы — турки, персы, курды.
Кроме монастырей и сел, не осталось других больших общин, очагов национальной культуры. Для литературы это имело свои последствия: чем больше сужались границы общины, где жил поэт, тем сильнее окрашивались его произведения личным чувством, тем больше развивался индивидуальный стиль, и поэзия, уходя от философии и теологии, приближалась к повседневной жизни и песне. И, хотя армянские поэты в большинстве своем были монахами, законоучителями, епископами, а многие даже сидели на архиепископском престоле, они испытали на себе влияние окружавшей их арабо-персидской поэзии. Сложилась устойчивая лирическая атмосфера и вполне конкретная поэтическая система, то есть традиционные формы, темы и прочее. Арабо-персидская культура переживала период возрождения, чьи веяния дошли и до этой части Европы. Армянский поэт жил, конечно, не во дворце визиря и не сопровождал на войну и пир хана или пашу. Он по-прежнему жил в монастыре. И мысли его по-прежнему были полны видений христианского мистицизма. Это затрудняло сближение поэзии с жизнью, что стало уже традицией на мусульманском Востоке. Но и в армянских монастырях поэзия стала чувствовать и говорить иначе, и, как видно по стихам, доступным нам в переводе, очень сильное влияние — более сильное, чем влияние соседей-арабов, — оказал на нее Нарекаци.
Когда читаешь антологию стихов армянских поэтов средневековья, создается впечатление, что они оглядывались назад и пересматривали жизнь с момента, указанного их великим соотечественником, Григором Нарекаци. Словно впервые открывали разные несообразности, творящиеся несправедливости, неожиданные повороты судьбы, прекрасное в жизни, которое не дано испытать человеку, проблемы жизни и смерти и все это пытались сами обсудить с Богом, недоумевая, как же согласовать их с идеей справедливости творца, создателя мира.
У философов раньше встречались подобные идеи. Но с XII–XIII вв. они придают поэзии определенный тон. С этих недоуменных вопросов началась лирическая средневековая поэзия Армении. Ованнес Ерзнкаци, рабунаапет, то есть первый среди учителей, и Фрик (XIII в.), один в своих поэмах, другой — в сатирах, пишут об ударах судьбы и множестве странностей жизни. Фрик в поэме «Колесо судьбы» доходит до смелых разногласий с Богом, а в других стихах, как видно, раскаивается в своей дерзости. Немного поздней уже Констандин Ерзнкаци создал замечательную лирическую поэму, посвященную весне, и другие стихи, которые можно назвать любовными, хотя система выразительных средств в них еще старая.
В творчестве этих трех поэтов проявились новые настроения, а в их размышлениях о жизни и смерти акцент постепенно переносился на жизнь; чисто лирическое чувство изливается в свободной песне. Соседи армян — арабы, персы, турки — уже разрешили эти проблемы. Рудаки, Омар Хайям и другие в прекрасных стихах воспевали любовь и вино. У них были свои традиции. Да и философия их религии внушала мысль о смерти лишь как о конце праздника, биологической неизбежности. Но армянам, как и прочим христианам, чтобы выйти из средневековья, надо было самим это пережить и постепенно усвоить.
Армянская лирическая поэзия медленно переходила от средневековья к Возрождению. Но в страхе, нерешительности, сомнениях и сокрыта особая прелесть армянской поэзии, и на старинных армянских миниатюрах видишь иногда эти робкие очаровательные жесты. Например, Гавриил на цыпочках подходит и преподносит цветы робеющей еще больше, чем он, армянке Богородице. Тут напрашиваются сравнения с первыми лирическими стихами, первыми шагами любовного чувства и радостного земного опыта в поэзии. Отметим, что еще до XV в. в стихах, даже в прекрасных лирических описаниях и исповедях, есть диалог. Поэт сам с собой обсуждает то, что осмелился заметить и выразить. В конце почти каждого стихотворения или где-нибудь еще приводится четверостишие, в котором автор, упоминая свое имя, делает заключение и дает практический совет, чтобы предостеречь себя и читателя от новых демонов. «О, Константин, возьми то, что ты слышишь, и поставь в один ряд с истиной: как крепость, замкни свою душу, когда слышишь, что стучат в твои ворота. Многих поток жизни унес на своей волне, и потом, как тяжелый свинец, они затонули и долгие годы лежат на дне».
Большинство поэтов были священнослужителями, эта среда была наиболее грамотна, культурна. Они создавали замечательные лирические стихи. Но не упускали случая проявить сдержанность, как в приведенном выше отрывке, или дать назидательные наставления. Для любовного диалога в XIV, XV и даже в XVI вв. нередко использовалась форма беседы Соловья и Розы. Такие стихи мы встречаем у автора «Плача о Константинополе» Аракела и более лирические — у Григория, архиепископа с озера Ван. Но в его время (XVI в.) Розу заменили Яблоком, которое вело начало из древней истории рая и своей материальностью придавало иной оттенок любовному поэтическому опыту. Соловей же уступил место поэту, страстно желавшему познать радости жизни, воспевавшему женщин, вино, природу.
