И преступает роковой предел.

Для праведных писал я и для грешных,

Для утешающих и безутешных,

И для судящих, и для осужденных,

Для кающихся и грехом плененных,

Для добродеятелей и злодеев,

Для девственников и прелюбодеев,

Для всех: для родовитых и ничтожных,

Рабов забитых и князей вельможных,

Писал я равно для мужей и жен,

Тех, кто унижен, тех, кто вознесен,

Для повелителей и угнетенных,

Для оскорбителей и оскорбленных,

Для тех, кто утешал и кто утешен.

Писал равно для конных и для пеших.

Писал равно для малых и великих,

Для горожан и горцев полудиких

И для того, кто высший властелин,

Которому судья лишь Бог один;

Для суетных людей и для благих,

Для иноков, отшельников святых.

И строки, полные моим страданьем,

Пусть станут для кого-то назиданьем.

Это поток поэзии. Уроки нравственные и поэтические Нарекаци брал из Библии, у великих церковных риторов, из религиозной поэзии и музыки, которым сам служил как ученый и песнопевец. Брал уроки и у арабских поэтов, которые ввели в свой стих рифму. Этот армянский монах был знатоком человеческой души. Его поэзию отличает глубокое знание родного языка, чувств черных и белых, добродетелей и губящих их грехов, удивительная диалектика слова, выразительность, смелость.

Гл. 4

I

Как ядовитый плод на древе ада,

Или враждебной ставшая родня,

Иль сыновья, предавшие меня,

Грехи меня терзают без пощады,

Все неотступнее день ото дня.

II

Я сердцем хмур, устами злоречив.

Мой слух неверен, взор мой похотлив.

Моя рука готова смерть нести,

Моя нога сбивается с пути.

Мой смраден вздох, походка не тверда,

Я не оставлю по себе следа.

И воля к благу у меня шатка,

Зло крепко, добродетель не крепка.

Божественный завет я позабыл,

Указанный запрет я преступил.

Я — дичь, не избежавшая стрелы,

Бежавший раб, упавший со скалы,

Я — узник, чей конец наступит вскоре,

Морской разбойник, что утонет в море,

Я — робкий ратник, я свидетель лживый,

Нестойкий латник, пахарь нерадивый,

Священник, презирающий амвон,

Законник, попирающий закон,

Звонарь церковный, невпопад звонящий,

Я — проповедник, смутно говорящий…

Я — полководец, робкий и бесславный,

Слуга лукавый, раб самоуправный,

Я — песня — сочинителя позор.

Для обвинителя я — приговор.

В наши дни много пишут о Нарекаци и пытаются исследовать этот феномен в его родственных связях с психологической атмосферой произведений Достоевского. Сравнение плодотворное. Много общего в приемах обоих писателей: множественность людей, живущих в одном человеке, непримиримая душевная раздвоенность героев, вытекающие отсюда муки, жажда исцеления, надежды, отчаяние и так далее. Все песнопения Нарекаци, как я уже сказал, строятся по одной схеме, и, хотя горек опыт самопознания, в конце неизменно возносится мольба Богу об отпущении грехов и выражается надежда на то, что человек вновь обретет самого себя и спасется. Но в его стихах, помимо мыслей о мирской суете, живет сознание тщетности надежды на то, что люди со временем станут лучше. Это тоже сближает двух писателей. Но больше всего роднит армянского монаха с Достоевским последний из приведенных стихов:

Для обвинителя я — приговор.

Идея преступления, заслуживающего наказания. Помимо всего прочего, человек несет на своих плечах каторгу. Такова его доля. Вот отрывок из другой главы:

Гл. 23

III

Я вижу воина — и смерти жду,

Церковника я вижу — жду проклятья,

Идет мудрец — предчувствую беду,

Идет гонец — могу лишь горя ждать я.

Кто сердцем чист — порог мой обойдет,

Благочестивый горько упрекнет,

Навстречу мне не сделает ни шага.

Водой испытан буду — захлебнусь;

От испытанья зельем не очнусь;

Услышу тихий шорох — устрашусь;

Протянут руку — в страхе отшатнусь,

Учую зло во всем сулящем благо!

На пир я буду позван — не явлюсь,

На суд твой буду призван — онемею,

Ниц упаду, слезами обольюсь,

Как будто говорить я не умею.

Армяне часто и вполне справедливо жалуются на то, что их древние и новые поэты плохо поддаются переводу. Действительно, трудно в полной мере передать в переводе своеобразие поэзии. Нарекаци, очевидно, представляет большие трудности для перевода, так как язык его древний. Поэт, говоря в большой книге примерно о том же самом, никогда не повторяется, вводит новую окраску, другие детали и картины. Поэтому перевод его произведений даже на новоармянский язык — дело непростое. Как ни растекается слово-река поэта, сколько рукавов ни отходит в стороны, от этого не страдают глубина и сила течения.

Как все сочинения древних монахов, оды Нарекаци сопровождает памятный постскриптум — ишатакаран. В нем автор так определяет свою поэзию:

«Солнце, круглое, светлое, лучистое, отсчитывает часы дня и, радуя глаз, прогоняет ночной мрак. Этот светоч, дарованный нам Господом, в своем бесконечном движении уносит годы и собирает их в века, давая иногда новую жизнь нашему недолговечному, смертному миру. Итак, когда оканчивался девятый и мы вступили в славный десятый период нашего армянского календаря, через три года после похода, предпринятого победоносным великим римским императором Василием в северо-восточные провинции, когда от своих больших и протяженных границ, отмеченных столбами из огромных камней, простирая руку и взмахивая длинной крепкой плетью, он стремительно двинулся направо и налево, чтобы захватить и поставить под свой скипетр многочисленные страны, — именно в это время, когда мы жили в покое, ибо были сокрушены наконец враги нашей церкви, я, иерей и монах Григор, последний среди писателей и самый молодой среди учителей, с помощью брата моего, бесподобного Иованеса, монаха из почтенного монастыря, где оба мы, родные не только по крови, но и по духу нашему, вере и мысли, вели общую жизнь, два человека с одним и тем же лицом, взирая нашими четырьмя глазами на тот же самый путь таинства, — я заложил краеугольные камни и на них укрепил, построил и написал эту полезную книгу, соразмеряя созвездие многих ее глав в одном замечательном сооружении.