— Неправда! Я всегда был верен богам. Ты ни в чем не можешь обвинить меня.

— Обвинять тебя будет владычица страны мертвых. Я же пришел сюда лишь исполнить волю богов. Возьмите его, — приказал он воинам.

Два человека подошли к обмякшему старейшине, схватили его под руки и поволокли к выходу.

— Еще вот этого, этого и этого, — указывал Гильгамеш, идя вдоль ряда оцепеневших от ужаса и изумления старейшин. Никто не произносил ни звука, лишь слышалось испуганное икание да хрипел в бессильной ярости очередной несчастный, вытаскиваемый воинами в коридор.

Когда Пушур-Туту, Гирбубу и еще несколько глав Больших домов, чье поведение на совете показалось вождю предосудительным, были уведены, Гильгамеш обратился к остальным:

— Отныне мне известна воля богов. Те, кто осмелился бросить ей вызов, будут сегодня вечером принесены в жертву Инанне. Вы же, колеблющиеся и неуверенные, будете сидеть в нижних покоях дворца, пока всемогущие небожители не откроют вам глаза и уши. Я оставляю вас в живых, ибо верю: тень Забабы лишь слегка коснулась вас, не проникнув глубоко в ваши души. Молитесь Инанне, Энлилю, Энки,^[11] а пуще всего — Уту, отцу справедливости. Да очистит он вас от скверны.

Гильгамеш развернулся и вышел. В коридоре он отдал несколько приказаний начальнику стражи. Десять человек были оставлены им караулить старейшин, пятерых он отправил по деревням гласить волю богов, остальные были разбиты на смены и поставлены в охранение на стенах Дома неба. Разобравшись с этими делами, Гильгамеш ушел в спальню и бессильно рухнул на кровать. Отвага вдруг покинула его. Он знал, что отдыхать сейчас нельзя, что нужно действовать, пока враги не спохватились и не приняли ответных мер. Нужно как можно быстрее запереть все ворота, чтобы ни один лазутчик Акки не выскользнул из города. Нужно позаботиться о припасах на случай осады, а также о наборе и вооружении новых отрядов. Нужно обезопасить себя со стороны неприятельских действий соседей, если Акка предложит им союз против Урука. Нужно договориться с сутиями, чтобы те не нанесли удар в спину. Но самое важное — нужно обратиться с речью к народу и объяснить причины заключения старейшин. Все это нужно делать сейчас, иначе потом будет поздно. Он понимал, что шила в мешке не утаишь и что уже сегодня вечером слухи, один поразительнее другого, поползут по близлежащим деревням, чтобы завтра достичь Ларсы и Ура, а через три дня долететь до Киша. Гильгамеш знал это, но подняться не мог. Страх накатил на него, дикий ужас от совершения чего-то непоправимого. «Может, все напрасно? — смятенно думал он. — Может, я ошибаюсь и воля богов совсем не в этом?» Он лежал, глядя в потолок, а время шло, оно бесповоротно утекало, и от осознания этого Гильгамеш впадал в еще большее беспокойство. Ругая себя за нерешительность, он терял последние остатки хладнокровия. Ему стало казаться, что все происходящее — всего лишь сон, и этот сон пугал его. Что хотели сказать ему боги, посылая этот кошмар? О чем хотели они предупредить его? «Я должен пойти к прорицательнице, — решил Гильгамеш. — Она ответит на все мои вопросы». Он попытался встать, но ноги отказались слушаться его. Руки налились тяжестью и лежали подобно двум огромным колодам. Стены и потолок задрожали, норовя раствориться в туманной дымке. Что-то странное творилось вокруг. Гильгамеш закрыл глаза, чтобы прийти в себя. В этот момент кто-то постучал в дверь.

— Кто? — спросил вождь, рывком садясь в кровати.

— Это Лузина, повелитель, твой верный раб и помощник, — раздался глухой голос из коридора. — Дозволь смиренному служителю Инанны войти в твои покои.

— Входи.

Дверь осторожно приоткрылась, и в комнату, почтительно согнувшись, вступил невысокий пожилой человечек в добротной льняной юбке, расшитой львами и скорпионами. Грудь его была скрыта под роскошной черной бородой, тщательно выбритый череп и верхняя губа лоснились от пота. Ладони он держал прижатыми к кругленькому животу, как бы извиняясь за причиняемое беспокойство. Чуть улыбаясь, человек произнес:

— Твоим скромным помощникам, о повелитель, стало известно распоряжение, которое ты отдал, повинуясь гласу богов. Не смея усомниться в мудрости решений, которые ниспосылает тебе наша владычица Инанна, я все же отважился потревожить тебя, дабы испросить неотложного совета. — Лузина помолчал, вопросительно глядя на Гильгамеша. Тот не шелохнулся. — Прикажешь ли кормить старейшин как гостей или как твоих пленников? — закончил человек.

— Корми как пленников, — усмехнулся вождь. — Не надо быть расточительным.

— Твое слово — закон, господин, ибо оно исходит от Думузи^[12], божественного супруга несравненной Инанны. Но позволено ли будет ничтожному червю высказать свои соображения?

— Говори, — устало ответил Гильгамеш.

Мелко семеня ножками, Лузина приблизился к вождю и зашептал:

— Да не сочтешь ты мои слова за преступную дерзость, о достойнейший сын непобедимого Лугальбанды, но не разумнее ли обойтись с плененными тобой старейшинами как с почетными гостями? Этим ты выкажешь им честь и проявишь свое великодушие. Ведь они сейчас как испуганные мыши — обреченно ждут появления голодного кота. Но кот один, а мышей много, и они не всегда будут под надзором. Скоро они разбегутся по своим норам и станут думать о мести. Как могут мыши отомстить коту? Только приведя другого кота, более крупного. Слабость глупа и коварна, ибо не гнушается средствами и готова погубить себя, лишь бы ощутить на миг свою призрачную силу. Обрести толпу злобствующих врагов легче, чем найти верного друга. И если хотя бы один старейшина одумается в своем ослеплении и станет тебе прочной опорой, кто попрекнет тебя в непозволительной мягкости к недругам?..

— Хватит! — выкрикнул Гильгамеш, вскакивая на ноги. — Ни слова больше, Лузина, если не желаешь оказаться на их месте. Ты, мелкий навозный жук, явился сюда, чтобы отвести руку возмездия от грязных предателей! Клянусь Нинуртой^[13], сегодня же вечером я лично перережу им глотки. А те, кого я оставлю в живых, будут сидеть на колодезной воде и лепешках из дрянного ячменя, пока голод не заставит их образумиться. Но если и после этого они будут упорствовать, то пусть Деметум, демон злого проклятия, заберет их гнилые душонки. До последней травинки, до последнего семени я выполю эту поросль Забабы.

Не в силах сдерживать ярость, вождь заметался по комнате, переворачивая тростниковые корзины, опрокидывая фаянсовые горшки и светильники. Зашуршали, срываясь со стен, леопардовые шкуры, затрещали разрываемые циновки. Оробевший Лузина попятился к двери. Гильгамеш подскочил к нему, схватил за бороду и со всего размаху ударил кулаком по лицу. Старик охнул и упал на пол, закрыв голову ладонями. Гильгамеш продолжал избивать его, выкрикивая грязные ругательства. В комнату вбежали два воина. Увидев скорчившееся на полу тело, они остолбенело застыли на пороге.

— Вышвырните падаль в Евфрат, — прохрипел Гильгамеш, переводя дух.

Опершись локтем о стену и тяжело дыша, он сжимал и разжимал кулаки. Злоба клокотала в нем, бешенство застилало глаза.

— Сволочь... сволочь, — с ненавистью повторял он, глядя, как воины выносят бездыханного служителя.

Немного успокоившись, Гильгамеш вышел в коридор. Стражники, охранявшие его покои, прижались к стенам, замерли, выкатив глаза. Вождь даже не заметил их. Подобострастное лицо Лузины еще маячило перед его мысленным взором, в ушах звучали коварные речи. Гильгамеш направился к святилищу предков. Он чувствовал, словно некая тень сползла с него, обнажив перед миром всю слабость и беззащитность внука Солнца. Он хотел, чтобы эта тень вернулась, чтобы она вновь накрыла его спасительным покровом, заставила кровь кипеть в жилах. Ему казалось, что без этой тени он уже не может существовать, что она необходима ему как вода, как пища, как солнечный свет. И в то же время он боялся ее. Разум подсказывал ему, что тень — это нечто нечеловеческое, нечто такое, к чему не стоит прикасаться. Гильгамеш чувствовал себя раздвоенным. Одна его часть тянулась к этому соблазну, вожделела его, стонала от невозможности вновь испытать это дивное ощущение, другая же предостерегающе нашептывала: «Не торопись! Надо ли спешить? Ты — человек, а человеку свойственно быть беззащитным. В этом его природа».