Внук Солнца опять повернулся к востоку. Какая-то неприятная мысль кольнула его. «Не все ли равно этим людям, кто правит ими: я или Акка? — думал он, взирая сверху на деловитую суету города. — Будет ли над ними власть Забабы или Инанны — им безразлично. Они будут так же пахать и сеять, ходить на охоту и ловить рыбу; так же трепетать перед сутиями и молить богов о дожде. Для них ничего не изменится. А богам — не все ли равно? Им нужен урожай с наших земель, нужны жертвы, нужны воскурения. Акка даст им все это без меня». Мысль эта болезненным нарывом вспухла в сознании, заставив Гильгамеша скривиться от душевной муки. Он воздел глаза к небу. Сияющая ладья Уту, достигнув зенита, переливалась ослепительным блеском. Благодетельный бог направлял ее движение, готовясь низринуть вниз, в глубины подземного океана. Лик его, не замутненный ни единым облаком, обжигал кожу, раскалял известняк, окутывал землю душным маревом. «Божественный дед мой, — воззвал к нему Гильгамеш. — Ужель ты тоже заодно с ними? Протяни мне руку помощи, дай знак своего расположения».

Кто-то тронул его за плечо. Вождь резко обернулся и увидел свою мать. Плотно сжав бледные губы, она смотрела на него, полная настороженности и тревоги. Казалось, она пришла сюда, чтобы отчитать сына за какую-то провинность. Гильгамеш почувствовал это и сразу ожесточился.

— Что сказали тебе старейшины, сын мой? — промолвила мать.

— Они сказали, чтобы я не противился Акке и уступил ему, — хрипло ответил он, облизнув пересохшие губы.

Глаза матери блеснули. Возле уголков губ обозначились гневные желваки. Обхватив ладонями свои локти, она спросила:

— Что же намерен ты делать?

Вождь вскочил на ноги.

— Печень моя зовет меня на битву^[8]. «Восстань за древнюю славу Урука», — говорит она мне. Но как могу я сражаться, когда нет никого, готового идти за мной? С кем выйду я на брань? Боги отвернулись от меня, старейшины колеблются, народ труслив и непостоянен. Как могу я воспламенить души тех, кому целость житниц дороже собственной свободы?

Вероятно, ясноликий Уту, привлеченный разговором, слишком низко перегнулся через край своей ладьи, потому что лучи его вдруг опалили глаза Гильгамеша, заставив его отпрянуть и выставить вперед ладони. Вождь попятился, прищурив веки. Кровь заклокотала в его жилах, уши наполнились нестерпимым звоном. Покачнувшись, он глубоко вздохнул и невольно вжал голову в плечи. Ему показалось, что Уту сейчас спалит его, оставив лишь горстку пепла на крыше. Но вдруг понял, что причиной его потрясения был вовсе не бог. Собственная мать напугала его, вызвав к жизни полузабытые детские страхи. Лицо ее побагровело, глаза расширились, рот превратился в узкую щель, сквозь которую доносился странный звук, напоминавший звериное рычание. Простая смертная, каковой она была всего мгновение назад, исчезла, а ее место заняла Буйволица Нинсун, неистовая богиня, наделенная властью карать и миловать. Дрожа от негодования, она прошипела:

— Ты тоже боишься Акки? Ты трепещешь перед ним? Отвечай!

— Нет! — выкрикнул Гильгамеш.

— Тогда отринь сомнения! Ты — вождь, призванный богами на трон. Ты — орудие судьбы. В твоей руке власть над смертными. Слышишь ли ты голос трубный, что говорит тебе: «Дерзай, Гильгамеш»?

— Слышу, о божественная мать моя!

— Тогда иди и верни Уруку потерянное величие. Для этого пришел ты в мир. В этом твое предназначение.

— Да, мать моя! Я сделаю так, как желают боги! Я исполню их наказ! — воскликнул воодушевленный Гильгамеш, бросаясь к лестнице.

Он скатился по каменным ступенькам, пролетел по внутреннему коридору к следующей лестнице, спустился на первый этаж и, выбежав во двор, крикнул двум скучающим воинам:

— Эй вы! А ну-ка, живо соберите мне всех стражей святилища. Пусть придут все, кроме тех, что стерегут главные ворота. Быстро!

Воины сорвались с места и исчезли, словно их и не было. Гильгамеш взбежал на балкон и стал в нетерпении ходить туда-сюда, нервно теребя бороду. Сытые насмешливые рожи старейшин стояли у него перед глазами, вызывая жгучую ненависть. Он вспомнил их слова, их блудливые заискивающие взгляды и негромкие ядовитые голоски. «Ну нет, — озлобленно подумал вождь. — Не вам решать судьбу Урука. Не вам судить о воле богов».

Во двор начали сбегаться воины. Некоторые из них были без оружия, некоторые — без сандалий, почти все — без шлемов. Удрученные собственным разгильдяйством, они старательно прятали лица, дабы не встречаться с взглядом вождя. «Стадо», — брезгливо подумал Гильгамеш, оглядывая собравшееся воинство.

— Все? — осведомился он у командира, подождав, пока стражники подравняются и притихнут.

— Почти все, господин, — ответил начальник, держась рукой за ножны и прикрываясь ладонью от солнца. — Несколько человек остались сторожить ворота. Прикажешь позвать их?

— Нет. — Гильгамеш еще раз окинул взглядом замерших бойцов, потом потянул носом воздух и рявкнул: — Воины! Слушайте, что я скажу вам! Слушайте и внимайте! Когда мой отец, божественный Лугальбанда, покидал этот мир и готовился к встрече с владычицей Эрешкигаль^[9], он завещал мне хранить величие Урука и неприкосновенность его святилища. Отцы наши, и деды, и отцы наших дедов верно служили Инанне. У нее не было причин гневаться на своих рабов. Каждый урукец знает, что она неусыпно радеет о нас. Каждый год она посылает нам урожаи и обильное потомство. Каждый год спасает нас от ярости сутиев и исцеляет от болезней. Можем ли мы быть недовольны ею? Ответьте мне, воины! Бывало ли такое, чтобы наша небесная заступница не платила нам за те жертвы, что мы приносим ей?

Строй заколебался. Воины замялись, робко поглядывая на вождя. Послышались неуверенные голоса: «Нет, отродясь такого не бывало», «Богиня печется о нас», «Известно, куда Инанна, туда и мы».

— Как же могло такое случиться, — продолжал Гильгамеш, — что среди нас оказалась горстка предателей, которые решили презреть ее заботу и склонить голову перед ничтожным Забабой? Как могло произойти, что люди, которые клялись в верности Инанне, оказались двуличными ехиднами? Ответьте мне, воины!

Лица стражников недоверчиво вытянулись.

— Кто они, господин? — спросил начальник. — Укажи нам их имена, и мы разделаемся с ними.

— Это ваши старейшины, воины. Те, кому вы доверяли свои жизни. Те, кто громче всех славил Инанну, но в сердце своем уже вынашивал измену. Пушур-Туту, глава Дома Буйвола, Гирбубу, глава Дома Пантеры, и ряд иных. Они закрыли свои уши для слов Инанны. Они отвратили свои очи от лицезрения ее красоты. Мятежный Забаба помутил их разум, заставил переметнуться на сторону Акки. Воины, заклинаю вас! Именем ваших отцов и матерей! Именем богов! Встаньте стеной на защиту Урука, спасите Дом неба^[10] от поругания!

Гильгамеш замолчал и окинул воинов пламенеющим взглядом. Те ошеломленно топтались на месте, не смея верить словам вождя.

— Кто сказал тебе это, господин? — осмелился подать голос один из бойцов.

— Я сам слышал это от них, воины, собственными ушами. Час тому назад они заявили мне, что не желают сражаться за святилище Инанны. Они выказали готовность подчиниться Акке и повергнуть нашу богиню, лучезарную Звезду Восхода, к стопам его смрадного повелителя. Таковы их устремления. Нужны ли вам иные свидетельства их измены?

— Мы верим тебе, господин! — вскричал командир. — Веди нас, и мы уничтожим предателей.

Гильгамеш сбежал по ступенькам и нырнул в коридор дворца, увлекая за собой отряд. Отчаянно лязгая оружием и грохоча ногами по известковому полу, воины поднялись вслед за вождем на третий этаж.

— Боги открыли мне свою волю, старейшины, — взревел Гильгамеш, врываясь в гостиную. — Как изменники своего города и великой Инанны, вы лишаетесь власти. Да смилуется Эрешкигаль над вашими нечистыми душами.

Кубок выпал из рук Пушур-Туту.

— Ты не можешь этого сделать, господин, — взвизгнул он, от страха забыв об учтивости. — Кто дал тебе такое право?

— Истина, уважаемый старейшина, та истина, от которой ты отрекся. Лишь она обладает властью судить и миловать.