— Известно ли вам, о почтенные главы Больших домов^[3], зачем позвал я вас? — продолжил Гильгамеш.

— Мы догадываемся об этом, повелитель, — ответил за всех глава Дома Буйвола, сухопарый и малорослый Пушур-Туту.

— Вы слышали, — сказал Гильгамеш, — что Акка из Киша прислал мне своих вестников. Он хочет, чтобы город светлоокой Инанны покорился его воле и принес ему свои дары. Что думаете вы об этом, уважаемые люди Урука?

Старейшины завздыхали, опустили глаза и забегали пальцами по ухоженным бородам. Пушур-Туту скорбно произнес:

— Величие перешло в Киш. Боги помогают этому городу. Негоже противиться воле богов.

Все закивали, соглашаясь с товарищем. Гильгамеш нахмурился.

— Все ли мои гости думают так же?

Сидевшие опять задвигались, засопели, как бы пытаясь скрыть от вождя свои мысли. Потом глава Дома Пантеры, грузный и неповоротливый Гирбубу, веско изрек:

— Мы помним, как отец Акки, неустрашимый Энмебарагесси, занял обитель неба, священный Ниппур^[4]. Боги не покарали его за это. Наоборот, они даровали ему славу и могущество. С благословения Энлиля, творца всего живого, возвеличился Киш. Нам ли идти против воли бессмертных? Не противиться следует Акке, но исполнить требуемое, ибо в его руке сейчас судьбы страны черноголовых^[5]. Нам же остается молить богов, дабы они переменили нашу участь.

Кровь бросилась в лицо Гильгамешу. Он заскрежетал зубами и ядовито возразил:

— У тебя слишком короткая память, почтенный Гирбубу. Ты помнишь лишь то, что случилось недавно. Мне же известно кое-что другое. Я помню, как с благословения Инанны мой дед Энмеркар приводил к покорности Аратту. Помню, как араттцы тщетно взывали к своим богам, моля их защитить от победоносных урукцев. Помню, как сверкающий Уту^[6] спас моего отца, великого воителя Лугаль-банду, от тех чар, что наслали на него трусливые араттцы, убоявшись встретиться с нашими воинами лицом клицу. Или забыл ты об этом, уважаемый Гирбубу? Где был Киш, когда мы сражались с араттцами у стей их города? Имя Урука издревле гремит во всех частях света. Разве можем мы уронить его, поддавшись презренному Кишу?

Он еще что-то говорил, бешено вращая глазами, но видел, что слова его не достигают ушей старейшин. Гильгамеш переводил взгляд с одного гостя на другого, но все они отворачивались, не желая смотреть на своего господина. «Они не слышат меня, — ужаснулся вождь. — Они отстраняются от меня. Они хотят отдать мой город завистливому Забабе». В этих опущенных глазах, в этих стыдливо спрятанных лицах Гильгамеш узрел то, чего боялся больше всего, — закат славы Урука. Боги покинули город, понял он. Покинули, унеся с собой все самое достойное, что было в нем, — гордость и честь. Народ, лишенный гордости и чести, обречен на прозябание. В мгновение ока Гильгамеш постиг все это и сразу потух, словно сгоревшая лучина.

— Я выслушал вас, гости мои, — мертвым голосом произнес он. — Я благодарен вам за то, что вы не стали таить передо мной своих мыслей. Горькая правда лучше самого сладкого лукавства. Теперь я оставлю вас. Пейте сикеру, ешьте угощение, веселитесь. Мой дом — ваш дом.

Вождь тяжело поднялся и вышел из комнаты. Старейшины проводили его настороженными взглядами.

Гильгамеш поднялся на крышу и сел, скрестив ноги, у самого края. Весь Урук раскинулся перед ним как на ладони. Священный холм, уступами спускаясь в город, опоясывался невысокой стеной из сырцового кирпича. За стеной начиналось беспорядочное нагромождение домов, пронизываемое короткими улочками. В домах жили торговцы, ремесленники, воины, учителя, гадатели, лекари — весь разношерстный люд, пришедший в Урук из соседних городов и деревень в поисках удачи и защиты. Они ютились по несколько семей в двухэтажных постройках, разделенных на три-четыре комнаты. Редко кто мог позволить себе иметь собственный дом. Отдельные баловни судьбы, предприимчивостью заслужившие благосклонность богов, возводили маленькие дворцы в три этажа, с внутренним двориком и бассейном. Кряжистыми башнями они возносились над жилищами простых урукцев. Оборотистые купцы, владельцы этих зданий, словно старались привлечь к себе внимание вождя, взывая к нему: «О божественный отпрыск неба! Вспомни обо мне в своих молитвах!» Бесшумные пауки-ростовщики, опутавшие своими сетями всю округу, предпочитали селиться в домах победнее. Их жилища находились в глухих тупиках и неприметных закоулках, неотличимые от шатких халуп нищего сброда.

Над отверстиями в крышах домов зыбкими тенями качались прозрачные дымки — женщины и рабы готовили обед, ожидая хозяев. Там и сям по крышам, гоняя птиц, носилась ребятня. Меж строений мелькали люди с поклажей на спинах. Это были рабы, возвращавшиеся с рынка. В одном месте улицу перегородил осел. Возле него суетились два человека. Осыпая глупое животное бранью, они пытались отодвинуть его в сторону. Осел громко ревел, не желая уступать. Дальше на восток начиналась пристань. Возле причала, почти соприкасаясь бортами, покачивались корабли торговцев. Перед ними колыхалась толпа, ходили стражники, по сходням бегали почерневшие невольники, выгружая товар. По ту сторону Евфрата раскинулись болотистые тростниковые заросли, а возле самого горизонта виднелись деревеньки и рощицы финиковых пальм. От великой реки стрелами тянулись каналы. Вдоль низких берегов, сплошь засеянных полбой и коноплей, уродливыми журавлями торчали хлипкие шадуфы; к ним подходили люди с бурдюками, зачерпывали воду. Посреди каналов пятнами грязи застыли плоскодонные рыбацкие посудины. Рядом с ними, как выводок воробьев в стае грифов, сновали утлые крестьянские лодчонки. До краев груженные всяким добром, они то и дело хлебали бортами воду, норовя перевернуть своих незадачливых хозяев.

«Вот страна, отданная мне богами во владение, — думал Гильгамеш. — Страна, где волею Ануннаков^[7] утвердился мой род. Боги дали моим предкам эту землю, чтобы мы собирали с нее хороший урожай и славили небожителей. В этом суть нашего предназначения. Таков удел человека».

Повернув голову к западу, он увидел выжженную солнцем сухую степь, пересеченную неглубокими осыпающимися канавами с мутной водой, к которым лепились крохотные чахлые поселки. Возле канав бродили одинокие ослы и верблюды; женщины полоскали белье, бултыхались черные от грязи и загара дети. Мужчин видно не было — они ушли в город либо пасли скот на пастбище. Земля здесь была непригодна для пахоты, поэтому немногочисленное население поселков работало на храмы. В деревеньках стояли воинские заставы: выслав дозорных на насыпные холмы, они переговаривались друг с другом кострами, наблюдали степь. Орды диких сутиев, кочевавшие в окрестностях, частенько наведывались сюда, чтобы поживиться добром земледельцев. Два раза они заявлялись целыми скопищами, загоняли урукцев в город, выжигали деревни. Гильгамеш спасался от них выкупом; раз в год встречаясь с предводителями сутийских племен, обговаривал условия мира. Иногда со степи налетал собакоголовый крылатый демон, приноивший черные тучи песка и пыли. Он кружился в бешеном вихре, заметал посевы, иссушал колодцы и исчезал, оставляя после себя раскаленные барханы и потрескавшуюся землю. Степь была неприветлива и враждебна. Даже горожане сторонились ее, селясь в восточной части Урука. Западную они отвели под амбары, склады и прочие хозяйственные постройки.

Гильгамеш скосил взгляд на величественный храм Инанны, белоснежной горой вздымавшийся над дворцом. Если забраться на его вершину, то можно увидеть лазуритовые верхушки башен соседнего города Ура. Тамошний вождь Месанепадда, добрый знакомый Гильгамеша, тоже имел привычку сидеть на крыше своего дворца, размышляя о грядущем. Домогательства Акки тревожили его не меньше, чем урукского владыку. Гильгамеш доподлинно знал об этом от своих верных людей, коих он по примеру отца и деда засылал во все города черноголовых, чтобы быть готовым к нападению. Несомненно, упадок града Инанны был на руку соседям. Месанепадда давно уже выказывал недовольство тем, что люди из его страны переселяются во владения Гильгамеша. Но чрезмерное усиление Киша было ему невыгодно. Кто знает, не возьмется ли Акка за Ур после того, как разделается с вождем Урука?