Но Гильгамеш не хотел смиряться. Искушение могуществом манило его. Он спустился по лестнице на первый этаж, миновал зал для церемоний, обогнул каменное возвышение трона и нырнул в глухой каменный коридор. Пройдя шагов пятнадцать, он оказался в небольшом мрачноватом помещении, тускло освещенном четырьмя расставленными по углам медными светильниками. Посреди помещения, занимая добрую его треть, стоял массивный жертвенник, вытесанный из цельной глыбы известняка. Стенки жертвенника были инкрустированы драгоценными камнями и раковинами, облицованы чеканными золотыми пластинами с изображениями богов и героев. Почетным караулом вокруг него выстроились изящные резные курильницы, сделанные из дорогого приморского кедра. Возле стен, по одному с каждой стороны, устрашающе разевали пасти алебастровые львы и буйволы, охранявшие святилище от злых духов. Напротив входа на пришельцев пучеглазо таращилась беломраморная Эрешкигаль с кровавыми рубинами в глазницах.

Гильгамеш запалил две курильницы, наполнив их ароматическими смолами, и разжег священный огонь. Приблизившись к жертвеннику, он вдруг зарычал от досады и бросился обратно. Он вспомнил, что забыл принести дар богине. Пролетев через церемониальный зал, он взбежал на лестницу, увидел двух служек и приказал:

— В зал приемов две свежие рыбы. Живо!

Служки без слов умчались выполнять повеление. Гильгамеш поднялся наверх, поманил к себе воинов, дежуривших возле спальни, приказал им незамедлительно разыскать начальника стражи. Затем вернулся в зал для церемоний и стал бесцельно бродить меж колонн. Какое-то опустошение напало на него. Сомнения будоражили душу. «Может, я погорячился? Может, Луэнна прав, и не стоило так круто браться за старейшин?» Эти мысли, словно кусачие муравьи, разъедали его покой, заставляя томиться в неуверенности. Устав ходить, он приблизился к трону. Весь в солнечных бликах на расписной керамике, тот отсвечивал яркой разноцветью, словно подмигивал вождю. «Не унывай, — казалось, говорил он Гильгамешу. — Ты молод и силен. В твоих руках власть над могучим народом. Акка никогда не одолеет тебя». Вождь забрался на трон, подпер щеку ладонью. «Отчего я так терзаюсь? Почему не нахожу себе места?» — думал он.

Явился начальник стражи. Гильгамеш велел ему запереть городские ворота и следить, чтобы никто не покинул Урук. «Даже торговцы, — сказал он, многозначительно постукивая ладонью по поручню трона. — Чтобы ни одна мышь не выскользнула. Отправь на пристань кого-нибудь из командиров. Пусть внимательно следит за купцами. Будут возмущаться — скажи, что ищем воров». Начальник поклонился и вышел. Вскоре вернулись служки с рыбой. Старательно пряча глаза, они приблизились к Гильгамешу, положили перед ним двух еще бьющихся красноперых окуней и отступили, распластавшись на животах. Вождь рассеянно пошевелил пальцем. Служки начали отползать, не поднимая лиц, шурша босыми ступнями по каменному полу. Вскоре они исчезли из виду. Гильгамеш неохотно слез с трона, поднял рыбин за хвосты и понес их в святилище. Вступая в коридор, он еще раз оглянулся, окинул зал тоскливым взором, потом громко засопел и с какой-то досадой тряхнул головой.

— Маюсь, как девица перед свадьбой, — пробормотал он.

Войдя в святилище, он положил обе рыбины на алтарь, сделал шаг назад и воздел руки к небу.

— О мой отец, несравненный Лугальбанда! — воскликнул он. — Я пришел к тебе за советом, ибо дух мой смятен и пребывает в унынии. Не откажи своему недостойному сыну, дай ему знак, как спасти Урук. Помощь твоя не останется без награды. Я дарю тебе эту вкусную свежую рыбу, дабы ты снизошел к терзаниям своего слабого отпрыска. Да не отвернется твой лик от того, кому ты препоручил заботу о священном граде владычицы Инанны. Да преисполнится существо твое рвением, и да откроются глаза мои на то, что я должен увидеть, и уши мои — на то, что я должен услышать.

Произнеся это, Гильгамеш надрезал тело одной из рыбин, окропил ее кровью пол, а внутренности вывалил в стоявший рядом с жертвенником чан. Взяв другую рыбу, он отсеку нее голову, обмазал кровью глаза и губы Эрешкигаль, покапал на поверхность жертвенника. Совершив все эти действия, он выбросил рыбин в пламя. Святилище наполнилось дымом, ноздри Гильгамеша резанул острый запах горелого мяса, тлеющей чешуи, ладана и крови. Полной грудью он вдохнул эту убийственную смесь, глаза его расширились, волосы зашевелились на голове. Статуя ужасной Эрешкигаль вмиг исчезла в красноватой мгле, сменившись фигурой отца. Из-под багрово-серой завесы проступили мощные руки, круглая голова на короткой шее, большой нос. Рот Лугальбанды дышал смрадом, глазницы зияли черными провалами, уши сгнили и превратились в короткие уродливые отростки, тело источало запах тлена. Печень Гильгамеша наполнилась горем. Упав на колени перед родителем, он возопил, протягивая к нему руки:

— О божественный родитель мой, давший мне жизнь! Благодарю тебя, что ты услышал мои молитвы. Скажи, отчего облик твой столь печален? Неужто жертвы мои оскудели и боги перестали заботиться о тебе? Или всесильная Эрешкигаль решила отвергнуть приношения нашего рода? Отчего участь твоя вдруг переменилась и образ твой стал столь безотраден? Дай мне ответ!

Однако Лугальбанда ничего не ответил ему. Голова его вдруг упала на грудь, тело заколыхалось, начало дрожать, будто в судороге, и внезапно рассыпалось в прах. Пламя ликующе вознеслось к потолку, языки его слизнули бренные останки великого воина и алчно потянулись к Гильгамешу. Вождь оглянулся, ища спасения, но увидел лишь полыхающий Урук за спиной и обугленные трупы на улицах. Город был мертв, и только на пристани возле самой воды безутешно рыдала молодая красивая женщина. Странно было видеть этот прекрасный, хотя искаженный страданием лик посреди руин и дыма. Но еще удивительнее было то, что пламя как будто боялось подступиться к ней, оно обходило ее стороной, беспощадно выжигая окрестные дома. Этот образ — плачущая женщина в окружении неистовой стихии — особенно поразил Гильгамеша. Он закрыл глаза ладонями и закричал — дико, надрывно, как кричат люди в невыносимой муке. И когда крик его, бесконечно долгий и полный отчаяния, наконец затих, Гильгамеш вдруг обнаружил, что видение ушло, а он сидит на полу святилища и держится руками за волосы. Огонь горел у ног Эрешкигаль, львы и буйволы охраняли покой умерших, кровь на алтаре тускло переливалась в свете пламени. Вождь поднялся с колен, повел головой, разминая затекшую шею, и заковылял к выходу. В ушах у него шумело, ужасное видение неизжитым кошмаром стояло перед глазами, растравляя изнемогающее сознание.

На выходе его встретила мать. Лицо ее было разгневано.

— Что ты сделал с Лузиной? — спросила она.

Вождь смерил ее тяжелым взглядом.

— Разделался с предателем, — глухо ответил он.

— Ты отверг того, кто был верен тебе.

— Я покарал предателя, — упрямо повторил Гильгамеш.

— Какой демон вселился в тебя, что ты перестал доверять своим слугам?

Вождь с ненавистью посмотрел на нее.

— Уйди, — проговорил он, дергая щекой. — Уйди, пока я не приказал взять тебя под стражу.

Мать отшатнулась, с изумлением глядя на сына.

— Что творится с тобою, сын мой? Отчего ты так ожесточился? Лузина верно служил тебе. Он был лучшим сангой^[14] из всех. Кто теперь заменит его?

— Неужто ты думаешь, не найдется охотников? — криво усмехнулся Гильгамеш.

— Будут ли они так же верны тебе?

— Мне не нужна их верность. Собака служит за кость. Пока сила на моей стороне, они не оставят меня. — Гильгамеш отстранил мать и зашагал к лестнице.

— Смотри, как бы эти собаки не съели тебя! — крикнула Нинсун ему вслед.

Гильгамеш вздрогнул, но не обернулся. Взойдя по лестнице, он прошел в гостиную и громко хлопнул в ладоши. На зов явился старый раб.

— Позови сюда Курлиля, распорядителя амбаров. И разошли рабов по городу, пусть объявят жителям, что сегодня за час до захода солнца я буду говорить на площади.

Раб беззвучно отступил в коридор. Через некоторое время прибежал запыхавшийся Курлиль. Лицо его было бледно, руки заметно подрагивали.