Бесконечным зеленым покрывалом колыхалась степь. Вдали зелень серела, сливаясь с голубовато-бурым небом, похожим на дно немытой тарелки. Ближе к Уруку степь сменялась водой, в которой бродили селяне с лопатами и мотыгами в руках. Окруженные разлившейся рекой, шумели пальмовые рощи. Ветер наполнял ноздри вождя запахами дыма и сырости. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к его переживаниям.

— Господин, — раздался позади голос Курлиля. — Позволено ли скромному рабу отвлечь тебя от сокровенных дум?

— Что ты хочешь, санга? — глухо отозвался вождь.

— Прибыл гонец из Шуруппака. Говорит, что явился со срочной вестью.

Гильгамеш обернулся, широким шагом миновал потеснившегося Курлиля, вышел в зал. Заложив руки за спину, ответил:

— Пусть войдет. Я приму его здесь.

Курлиль, поклонившись, вышел. Гильгамеш неспешно приблизился к трону, взгромоздился на него, подпер кулаком подбородок.

Человеком из Шуруппака оказался высокий осанистый старик в дорогой льняной юбке и кожаных сандалиях, с золотым кольцом в ухе. Он вплыл в зал, сопровождаемый несколькими стражами. Совершив все необходимые ритуалы, посланец опустился на колени и вытянул вперед ладони с глиняной табличкой.

— О богоподобный властитель Урука! — торжественно произнес он. — Мой господин, владыка славного Шуруппака пресветлый Эаннатум шлет тебе привет и передает следующее: во второй день месяца сигга воины Ура, посланные могучим Месанепаддой, вошли в обитель богов Ниппур и изгнали оттуда людей Акки. Бойцы владыки Киша в беспорядке бежали, бросив оружие. Отныне величие покинуло град Забабы.

Гильгамеш опустил голову и прикрыл глаза ладонью. Он не хотел, чтобы посланец видел, как изменилось его лицо. Сцепив зубы, вождь затрясся в беззвучном рыдании. Он понял, что боги отреклись от него. Будущее покрылось непроницаемой мглой.

Глава третья. Новые надежды

Город поразил Энкиду. Его размах, его многолюдность, его неумолчный шум пугали зверочеловека, вселяя в него чувство беспомощности и страха. Еще издали, разглядывая сияющую верхушку храмовой башни, он не мог оторвать глаз от этого прекрасного и величественного зрелища. Когда же из-за горизонта выплыли ослепительно белые стены храма Инанны, Энкиду застыл в изумлении, с восторгом думая о чародеях, построивших эту красоту. По мере того как корабль, на котором он плыл, приближался к Уруку, восхищение Энкиду нарастало. Перед ним появлялись гигантские стены, возносились вверх пестрые ступенчатые святилища, громоздились дома, а Белый храм поднимался на какую-то недосягаемую высоту, где парил невесомым облаком, озаряя своим сиянием округу. Мимо проходили корабли торговцев, вдалеке, по обеим сторонам разлившегося Евфрата, высились холмы, облепленные хижинами земледельцев. Камышовые заросли и сельскохозяйственные угодья исчезли, затопленные рекой, и теперь там и сям из воды торчали пальмы и сновали лодки селян.

Пристань встретила Энкиду ужасающей вонью, грязью и страшной толкотней. Непрестанный гул толпы сводил с ума, вызывая ноющую боль в ушах; огромные тюки с мертвой рыбой навевали тошноту, бесконечные стада овец и волов, сгоняемые с кораблей на берег, пробуждали полузабытое чувство униженности. Пыль, стоявшая над городом, забивалась в глаза и нос, в горле першило, на языке появлялся скрежещущий привкус известки.

Едва судно подошло к причалу, на него поднялся бритоголовый человек в сандалиях и белой бахромчатой юбке, украшенной узорчатым изображением женщины с двумя водными струями в руках. Приблизившись к кормчему, он сказал:

— Достойнейший начальник сего корабля! Добродетельный Курлиль, настоятель святилища всемилостивой Инанны, посылает тебе пожелания доброго пути и просит передать под его опеку двух людей, которых ты принял на борт твоего судна два дня назад...

Заметив стоявших поодаль Шамхат и Энкиду, человек подпрыгнул и всплеснул руками.

— Шамхат, — зашипел он, подбегая к чаровнице, — немедленно закрой покрывалом голову своего спутника. Никто не должен видеть его лица.

Служительница Инанны подчинилась. Человек успокоился и повернулся к кормчему.

— За услугу, оказанную тобою нашей святыне, ты получишь богатую награду. Дом неба щедр к своим друзьям.

Он приблизил лицо к уху капитана и что-то прошептал. Капитан кивнул. Человек обернулся к Шамхат и Энкиду, жестом поманил их за собой. Сойдя по грохочущим сходням на пристань, он двинулся сквозь толпу. Путники последовали за ним. Оробевший Энкиду вцепился в руку Шамхат, боясь потеряться в людской стихии. Ничего не соображая, одурев от свалившихся на него впечатлений, он тащился за мелькавшей впереди загорелой спиной провожатого и мечтал лишь о том, чтобы эта бешеная свистопляска поскорее закончилась.

Вскоре они выбрались с площади. Народу стало поменьше, гул говорливой толпы остался позади. Энкиду осмелился приподнять голову и всмотрелся в городскую обстановку. С восхищением взирал он на высокие дома, на опрятных, богато одетых людей, на лавки торговцев, полные удивительных и невероятных вещей. Город все более завораживал его, представляясь местом чудес и открытий. Это впечатление не портили даже зловонные потоки, текшие вдоль домов и привлекавшие тучи мух. Облезлые блохастые собаки копошились в них, лениво хлебая мерзкую жижу. Всклокоченные полуголые дети бегали рядом, задирая животных, и визжали от восторга, когда какой-нибудь из псов, оторвавшись от пожирания помоев, тявкал на них. Они взлетали на крыши и оттуда швыряли в собак камни, глумясь над бессильной яростью животных.

Самым странным и непонятным для Энкиду были поклоны, которые отвешивал каждый встречный ему и его проводнику. Поначалу он принял это за знак вежливости, но вскоре заметил, что спутник его не обращает на эти поклоны ни малейшего внимания. Более того, обернувшись однажды и увидев Энкиду склоняющимся в три погибели перед каким-то горожанином, человек остановился и сделал ему замечание.

— Ты не должен откликаться на приветствия этих смертных, — сказал он. — И надвинь поглубже платок, тебя могут распознать.

— Разве это плохо? — удивился Энкиду.

— До поры тебе лучше не показываться на людях, — ответил служитель Инанны, заговорщицки озираясь.

Энкиду сделал, как он хотел. Бывший хозяин леса был так озадачен этими словами, что не заметил, как пропала Шамхат. Охваченный страхом, он догнал человека из храма.

— Скажи мне, достойнейший пастырь, куда делась прекрасная Шамхат? Я не вижу ее.

— Она отправилась в Дом неба, где будем вскоре и мы. Ты увидишь ее, когда придет время.

Энкиду расстроился. Город перестал привлекать его. Боязнь потерять подругу затмила в его глазах все диковинки нового места. Голоса людей, незнакомые запахи, странные образы — все это ушло, поблекло, растворившись в окружающей пыли, сменившись животным страхом перед неизведанным. Слабость напала на него. Энкиду смотрел на свои руки и думал: неужели сила оставила их? Он смотрел на свое тело и сомневался, его ли это тело. Чувство неуверенности захватывало его все сильнее, подчиняло мысли, пригибало к земле. Тоска по лесу пронзила сознание внезапной болью от потери чего-то близкого и безвозвратно ушедшего. С необычайной мощью ощутил он свое одиночество. Одна часть его тянулась к людям, другая ненавидела их. Раздвоенная сущность словно нашептывала ему: «Тебе не место среди этих двуногих тварей. Вернись к тем, кто любит тебя. Зачем ты бросил их? Зачем пренебрег их верностью?» Энкиду боролся с собой, пытался заглушить предательские помыслы, но они возвращались, неотступно твердя ему: «Уйдем отсюда! Уйдем к тем, кто ждет и оплакивает тебя. Твоя жизнь — среди трав и деревьев, среди ручьев и болот, среди отважных друзей. Разве не слышишь ты, как они зовут тебя: «Вернись, вернись, Энкиду!» Разве не трогает тебя их боль? Очнись, сын онагра! Пробудись от кошмара, в который ввергли тебя злые духи пришельцев с равнины!»

— Вот мы и пришли, — сказал провожатый. — Возрадуйся, селянин! Сейчас ты узришь высокочтимого Курлиля, избранника Инанны, поставленного надзирать за ее рабами и угодьями.