Жаль, что я не позволила ему сказать, что он тоже любит меня.

По крайней мере, умереть предстояло мне, а не ему. В этом было хоть какое-то утешение. Наша связь принесёт ему невыносимую скорбь, но, как он доказывал снова и снова, его самообладание было огромным. Моя смерть не сломает его так, как он думал. Он поднимется и пойдёт дальше, перебьёт всех Ангелов, чтобы Демоны больше не страдали от их фанатичного желания нас уничтожить.

Хайель оскалилась на меня, затем опустилась ниже, задрав платье и открыв верхнюю часть моих бёдер. Она прижала свой инструмент к моей коже, и я напряглась.

— Возможно, здесь. Чтобы он увидел кровь, стекающую по твоим бёдрам, и гадал, что мы с тобой сделали.

Я резко втянула воздух, когда она сильнее вдавила острие в кожу. Но затем вернулась к моему плечу и прижала его прямо над сердцем.

— Может, вырежу здесь его имя. Покажу Рокату, что Заф забрал тебя у него, прежде чем мы принесём тебя в жертву.

— Тогда чего ты ждёшь? — выплюнула я в ответ, одновременно готовясь к боли, которая должна была прийти.

На этот раз не будет нежных поцелуев Роката, смягчающих порезы, не будет той первобытной сладости в самом действии и в последующем признании меня своей.

Хайель, казалось, выбило из колеи моё настойчивое желание, чтобы она действовала, и я это отметила. Она ожидала, что я сожмусь перед ней, начну молить о пощаде, а поскольку, похоже, я не испытывала страха перед страданием, она не знала, что делать.

Её ледяные голубые глаза метались между моими, будто она пыталась понять моё поведение.

— Демоны такие странные создания. Ты больше не заслуживаешь моего внимания.

Мгновение спустя она вылетела из шатра, и полупрозрачные голубые рукава её формы затрепетали от ударившего ветра. Вспышка солнечного света привлекла моё внимание, прежде чем полог снова захлопнулся.

Значит, с моего пленения прошло как минимум полдня.

Рокат, вероятно, уже сходил с ума, если ещё не узнал, что Ангелы схватили меня. Но, судя по моим цепям и по тому, во что меня переодели, я чувствовала, что весть моему истинному уже отправили. Меня собирались принести в жертву, а значит, скорее всего, собирались устроить из этого представление.

Я выждала немного, проверяя, не вернётся ли кто-нибудь, но когда никто так и не появился, рухнула обратно на стол и позволила слезам потечь.

Я не хотела умирать. Не хотела страдать в свои последние мгновения.

Но самой страшной болью было то, что у нас с Рокатом так и не появился шанс.

Какая же жестокая, жестокая насмешка из всего этого получилась.

59

В тот миг, когда в лагерь впорхнул белоснежный голубь, я понял: прибыла насмешка Ангелов.

Всю ночь меня удерживала без сна не бессонница. Нет, причиной была ослепляющая ярость от того, что мою истинную выкрали прямо у меня из-под носа, и полная бесполезность моих солдат, не сумевших этому помешать.

Какого хрена они вообще позволили Ангелам проникнуть в лагерь? Как, во имя всех миров, они оказались настолько небрежны, что не заметили приближающуюся группу?

Кнут выпал из моей руки, когда я потянулся за пергаментом, который протянула птица. Мужчины на коленях передо мной, со вспоротыми спинами, заскулили от передышки.

Следовало ли мне привязать к столбам столько солдат и избить их, пытаясь заглушить агонию, разрывающую мою душу?

Нет.

Но мне было, блядь, плевать.

Разорвав бумагу, я прочитал записку, написанную на общем языке.

Твоя истинная у нас. Какой прекрасной жертвой она станет для Богини. Если хочешь обсудить её жизнь, выведи всё своё войско на равнины, а затем явись со своими офицерами в наш лагерь. Без оружия.

Посреди ночи, после того как я обнаружил исчезновение Ассирии, был отдан приказ прекратить бой, и Ангелы с огромным удовольствием согласились. По их чёртовым ухмылкам я понял, что все они знали, ради чего была устроена та яростная атака. Знали, зачем им понадобилось посеять такой хаос в наших батальонах во время сражения.

Рык вырвался из моего горла, и я отошёл от окровавленных мужчин к стоящему неподалёку шатру с почтовыми птицами. Голубь уже улетел, а значит, ответа они не ждали. Либо я приду, либо нет.

— Есть что-нибудь от Хадвезера Трола или Хадвезера Раппа? — прорычал я двум помощникам.

Оба дёрнулись, а затем тут же опустились на колени. Птицы тоже встрепенулись и забились крыльями о клетки. Полураздетый, покрытый кровью, с лицом, искажённым яростью, я прекрасно понимал, почему страх разлился в их широко распахнутых глазах.

— Нет, Халалхиво. Мы сразу сообщим вам, как только получим от них весть.

Я ушёл без единого слова, направляясь к своему чёрному шатру.

Чёрному, как моя душа. Как мои принципы. Как поступки, на которые я пойду без малейших колебаний, лишь бы снова вернуть Ассирию в свои объятия.

Один из Паранксок подбежал ко мне, открывая рот, чтобы что-то сказать.

— Не говори, — рявкнул я.

Перед глазами у меня всё застилало красным. Но не просто красным.

Глубоким бордовым, в котором мне хотелось утонуть, с фиолетовыми отблесками цвета вина и алыми оттенками восходящего солнца. Такой сложной мозаикой цветов, что я мог бы смотреть на неё вечно и всё равно не увидеть полной картины.

Паранксок шёл за мной вдоль ряда шатров, продолжая молчать. Но слова уже стояли у него на языке, готовые сорваться. Наконец я раздражённо бросил:

— Говори.

— Что было в записке? — быстро спросил он.

— Она у них.

Я нырнул внутрь шатра, и он вошёл следом. Грем и Зик были там, отдыхали, и оба навострили уши при нашем появлении. Их взгляды были печальными, словно они тоже сожалели, что не смогли защитить Ассирию. Они тоже не почувствовали Ангелов, и это тревожило. Потирая виски, я рухнул в сломанный стул. Тот снова заскрипел и треснул, но хотя бы не развалился окончательно.

— Что ты хочешь делать? — спросил он, вытаскивая тот самый стул, на котором всегда сидела Ассирия.

Я едва не послал его нахрен за то, что он к нему прикоснулся. Только этот предмет я почему-то не тронул, когда разбивал в щепки всю остальную мебель.

Я хотел, чтобы здесь был Рапп и обсуждал это со мной, а не один из Паранксоков. Но, судя по всему, времени ждать его или Трола у меня не было.

— Почему ты не сказал нам, что она твоя истинная? Мы бы лучше её охраняли. Выделили бы для неё отдельную охрану…

— Вот по этой грёбаной причине, — оборвал я. — Хотя посмотри, как это мне помогло. Я знал, что брать её с собой — грёбаный риск.

Я ударил кулаком по повреждённому столу так сильно, что дерево раскололось. Но ярость всё равно не утихла. Я ударил ещё дважды, и стол окончательно сложился внутрь себя.

— Но я оказался слабым, и проклятая Судьбами связь не позволила мне расстаться с ней.

— Не думаю, что кто-то смог бы это сделать с такой свежей связью, — сказал он, пытаясь меня успокоить.

Мне не нужны были ни его жалость, ни сочувствие. Этот провал был на мне, и исправлять его тоже предстояло мне.

— Они хотят, чтобы мы вышли на равнины без оружия. А потом офицеры пришли в их лагерь, чтобы торговаться за её жизнь.

Слова рухнули, словно камень в неподвижное озеро, и расходящиеся круги выбили воздух из лёгких Паранксок.

— Конечно, мы пойдём с тобой. Возьмём с собой других с сильными тенями или тех, кто может становиться невидимым, чтобы обеспечить дополнительную защиту. А если они потребуют твою жизнь в обмен на её?

Я снова начал массировать виски. Голова пульсировала так, будто была наковальней, по которой кузнец колотил молотом. Вся эта ситуация была до невозможности паршивой.

— Я не знаю. Не знаю, чего они захотят взамен.

Ангелы расставили ловушку, в этом я был уверен. Но эмоции захлёстывали меня настолько, что я, блядь, не мог продумать все варианты. Меня выбило из колеи, лишив способности использовать стратегический разум и определить лучший путь вперёд.