— Сестренка, — прохрипел Марк.

— Братик любимый, очнулся! — захлопотала Фауста. — Поски попей.

Марк похлебал воды с уксусом и ощутил вдруг, что дико хочет жрать. В его животе словно два ежа подрались. Кишки скрутились в узел, поселив в брюхе сосущую пустоту. Гадостное чувство.

— Есть хочешь? — обрадовалась Фауста. — Я принесу сейчас.

— Сколько я лежал? — спросил Марк, который помнил происходящее только частично. Он то просыпался, то вновь проваливался в забытье.

— Три дня, — ответила девчонка. — Мы поили тебя и обтирали, как лекарь Антоний велел. Он сказал, чтобы ты не вставал пока.

— Не встану, — Марк снова закрыл глаза. — Чую, упаду. Принеси мне жижи мясной, сестра. Бобов и мяса не надо. Понемногу есть буду.

— Хорошо, — прощебетала Фауста. — Сейчас в термополию сбегаю. Вот мама обрадуется! Она все глаза выплакала.

— Отца позови, — попросил Марк.

— Сейчас, — пообещала Фауста и хлопнула входной дверью.

Марк оглянулся. Комната другая. Ах да! Они же снова переехали в старое жилье на втором этаже. Оно просторней, а у родителей есть своя крошечная спаленка за дощатой перегородкой. Тут даже одна стена каменная, отчего шума куда меньше, чем под крышей, в прибежище голытьбы. И зимой теплее, потому как пекарня внизу. Хорошо…

А чего со мной произошло-то? — думал Марк. Тот день выпал из памяти полностью. Сотряс со мной произошел, осознал он. А это его последствия.

— Ну, как ты? — у кровати присел Тит, участливо поглаживая заскорузлой ладонью спутанные волосы Марка. Получалось у него неумело, но парень едва не расчувствовался. Столько искренней любви было в этом неловком жесте.

— Скоро встану, — ответил Марк. — Ты предупредил Либерия, что я слег?

— В тот же день, — скрипнул зубами Тит. — А эта сволочь знаешь, что сказала? Что раз ты в уличную драку ввязался, то сам виноват. А работа стоять не должна. Он на твое место другого человека взял.

— И урок нам вернул? — слабо усмехнулся Марк.

— Да! — прорычал Тит. — Знает, что с тобой, но урок наложил прежний. Ну скажи, не сволочь ли? Спасибо, Зоины помогают. Не думал, что шлюхины дети такие… хм… — тут он смутился. — Да нет, достойные юноши растут. А что воровали, так то от голода. Грех в том их винить. Это ведь они тебя нашли. Если бы не эти мальцы… Э-эх… Они и дерьмо вместе со мной отмывали…

— Какое еще дерьмо? — резко спросил Марк, и его многострадальную голову пронзила тупая боль. Он со стоном закрыл глаза.

— Как тебя привезли, — нахмурился Тит, добела сжав кулаки, — кто-то дверь пекарни измазал. Такое вот совпадение. Странно, да?

— Совпадение, отец, это когда ты серебряную силикву на улице нашел, — ответил Марк. — А если у тебя ее украли, то не совпадение это, а кража.

— Вот и Прим так сказал, — кивнул пекарь. — Говорит, тебя проучить хотели. Били долго, но руки-ноги целы. Грабители так не поступают. Они деньги забирают и уходят. А Секунд сказал, что за Тибр тебя Либерий послал. Мальчишка в тот день с тобой был.

— Тогда сходится все, — устало сказал Марк. — Будь добр, отец, пусть Прим сюда придет, а младший позовет Севера.

Тит ушел, а Марк отпустил воспоминания в свободное плавание. Амнезия при сотрясении мозга — дело обычное. Частенько она проходит. Марк вспомнил главное: под кроватью, в сундучке лежит бесценное сокровище — свиток из коллегии. А еще он вспомнил, что молодецким нахрапом подмял пекарю вдовы Децимы. Север помогает ей сейчас. Пекарня богатая, усмехнулся про себя Марк. Есть, за что по голове настучать.

— Старший, — рядом сел Прим с плошкой какого-то пахучего варева. — Я у Фаусты взял. Хлебни.

Марк втянул в себя немного говяжьего бульона с привкусом лука и кореньев. По жилам потекло блаженное тепло. И даже брюхо заурчало не так, как прежде. Брюхо излучало полнейшее довольство. Марк сделал три небольших глотка и жестом показал, что пока хватит. Прим отставил плошку и посмотрел серьезно, по-взрослому.

— В Заречье тебя нашли едва живого. Патруль вигилов дотащил до терм и бросил там. Это не ограбление, старший. Ищи того, кому на ногу наступил.

— Знаю, — слабо ответил Марк. — Послушайте по углам. Может, похвалится кто. За Тибром поспрашивайте. Варнаки, скорее всего, тамошние. Узнайте у вигилов, где меня нашли, а потом опросите людей в окрестностях. Шайку могли заметить и узнать. Денег предложите, но немного.

— Мы с тамошними во врагах, старший, — поморщился Прим. — Если поймают, поколотят как тебя.

— Еще лучше, — Марк раздвинул губы в улыбке. — Найми бродячую шваль. Пусть они ищут. Скажи, что хлеб получат. За каждого варнака по десять «вторых» хлебов.

Он снова прикрыл глаза. Разговоры его утомили. Захотелось спать.

— Сделаю, — просветлел Прим. — Да я после такого по Заречью как консул ходить буду. Меня же там больше не тронет никто.

— Иди, — кивнул Марк. — Севера позвали?

— Франк побежал за ним, — ответил Прим. — Скоро придет.

— Добро, — смежил усталые глаза Марк. — Давай похлебку… Доем и подремлю…

Север провел в пекарне целую неделю и, чем дальше, тем чаще вспоминал слова Марка, что рабский труд невыгоден. Он не думал об этом раньше. Раз отцы церкви писали о рабах, как о чем-то нормальном, то и он воспринимал это соответствующе. Он ведь рабами не управлял никогда, с молодых лет служа при церкви. А тут осознание действительности пришло внезапно, как набег гуннов. Он начал понимать, почему в его родной Африке рабов массово отпускали на волю, выдавали землю, инструмент и зерно для посева. Да потому что выгодно так. Крепкий раб пятнадцать солидов стоит, огромные деньги. И при этом он все время норовит что-нибудь украсть, сожрать больше положенного и сделать меньше, чем должен. Те, кто побойчее, и вовсе бегут, лишая хозяина законных денег. Поди в пекарне пятнадцать солидов заработай. Далеко не каждая и за год столько дает.

— И откуда в нем мудрость такая? — хмыкал африканец. — Ведь мальчишка совсем, щенок. За стены города дальше кладбища не ходил. А в таких вещах разбирается, словно не пекарь, а нотарий в императорской канцелярии. Чудно!

Север сказанное Марком понимал, но молчал. Не хотел ненужным стать. Он даже сам себе признаться боялся, что хозяйка Децима ему приглянулась. Она так смотрела на него, когда он рабами командовал, что у Севера в груди какое-то непонятное чувство разгоралось. Он решил, что это похоть его обуяла, а потому раз за разом лез в раскаленный зев пекарни, удивляя слуг своим трудолюбием. Африканец работал с исступлением, словно пытался заморить себя до полусмерти. Выбить хотел из головы эту женщину, сосуд греха.

А в чем ее грех? — посетила однажды Севера глубокая мысль. Ее замуж выдали за едва знакомого человека. Ей тогда и четырнадцати не исполнилось. Дитя родила, будучи образцовой женой и хозяйкой дома. И вдовство свое блюдет как должно. Одевается скромно, украшений не носит. Не в чем ее упрекнуть. Достойнейшая римская матрона. И на вид весьма приятная.

— Опять сомневаюсь я, — вздохнул Север. — В словах святых отцов сомневаюсь. Увы мне, грешному!

Вот снова подошло тесто, и он привычно формовал хлеб для выпечки. Четыре молниеносных надреза и на лопату их, в печь. Но тут в пекарню забежал Франк. Север погладил его по растрепавшимся вихрам и развел виновато руками. Угостить нечем. Он любил этого малыша. Ведь уличная рвань, а память такая, что иному пресвитеру впору. Целые куски Священного Писания наизусть повторяет, запоминая с первого раза и навсегда. И свою мать-грешницу мальчишки от дьяволицы Исиды отвратили. Север слышал, что крестилась она вслед за сыновьями.

— Нет пока хлеба, Франк, — пояснил он. — Дал бы тебе.

— Старший очнулся, — выпалил мальчишка. — Тебя зовет.

— Иду, — вмиг посерьезнел Север и повернулся к одному из рабов, тощему и длинному, как жердь германцу. — Куно, присмотришь за хлебами?

— Присмотрю, господин, — ответил тот. — Сколько лет работаю.

— Вернешься? — подняла на него робкий взгляд Децима. — Может, разделишь с нами ужин? Мой Онисим будет рад. Он любит тебя.