Марк вышел на улицу и сел на бордюр, подставив лицо ветерку. Тот шевелит отросшие кудри и уносит с собой липкий пот, которым день и ночь обливается пекарь. Лето в самом разгаре, но после адской жары улица кажется прохладной. Хорошо!

— Эй! — рядом присел Север и зашептал. — А почему сто золотых? Таких невест на весь Рим раз-два и обчелся. Кто за тебя такую отдаст? Ты ведь бедняк.

— Да не хочу я жениться, — тихо ответил Марк. — Сказал, чтобы отстали от меня. Мне приданое неважно. Если полюблю, то и бесприданницу возьму.

— Да иди ты! — не поверил Север. — Не пойму я тебя! Это же семья! Она не для блуда, а для рождения наследников. Жена — это опора твоя, помощник в делах. На кой-она нужна без приданного? Бери ту, что родители нашли. Они жизнь прожили, плохого не посоветуют.

— А если невеста страхолюдиной окажется? — парировал Марк.

— Если у нее широкие бедра, — почесал подбородок Север, явно задумавшись, — и она может родить здоровых детей, то какая разница, что у нее за лицо? Лица твоих сестер вечно присыпаны мукой. Ты хоть помнишь, как они выглядят?

— А если она окажется сварливой? — не унимался Марк.

— Поколоти ее, и делу конец, — пожал плечами Север. — Она же твоя жена. Это как осел, только хуже. Ослу, в отличие от женщины, господь не дал умения говорить. Не понимаю я тебя. Тебе жениться предлагают на достойной и работящей девице. При чем тут вообще любовь?

— Вот такой я смешной чудак, — пожал плечами Марк и хотел уж было подремать, но из пекарни раздался звонкий девичий голос:

— Чего расселся, богач? Бери лопату и хлеба сажай! Нам деньги нужны. Тебе еще дочь епископа сватать!

— Иду, — тяжело поднялся Марк.

Четыре дюжины хлебов лежали на столе, ожидая своей очереди. Лета уже промыла под от золы, и адский жар вновь опалил лицо парня. Все, как всегда. Марк взял деревянную лопату, ловко подцепил четыре хлеба и сунул их в самую глубину печи. Сажать нужно быстро. Ведь хлеба достают в обратном порядке. Промедлишь, и те, что посадил первыми, подгорят.

Ожидание становилось невыносимым. Присутствие Орфея ощущалось все явственней. Словно злое облако нависло над Субуранским спуском. Избили зеленщика, который поехал за товаром, на следующий день шайка малолеток забежала в термополий и перевернула там все вверх дном, а потом возчика Лукия встретили за воротами, отняв тележку и осла. Всех этих людей попросили передать привет Марку. Так пекарня осталась без дров, да еще и в абсолютной пустоте. Все уже забыли, как вместе дрались за свое зерно в голодное время. Страх овладел людьми, и всему виной считали сына пекаря. Марк шел по улице, встречая лишь неприязненные взгляды.

— Здоров, Никита! — поприветствовал он соседа, но тот отвернулся, досадливо поморщившись.

— Сволочь проклятая, — зло шептал Марк. — С соседями решил меня поссорить. И ведь у него получилось, не отнять. Они теперь считают, что я беды приношу. Прокаженным стал на своей же улице. Никто не вступится, даже если мою семью на глазах у всех резать будут.

Он сидел на бордюре у собственной таберны, но потом ушел оттуда. Суеверные соседи даже хлеб не брали, когда видели его рядом. Мать возвращается, заметил он. А что это с ней? Вроде за зеленью ходила. Случилось чего? Да, Марцелла явно растеряна, а в ее глазах стоят слезы. Она старается виду не показать, но у нее ничего не выходит. Зашла в таберну и заплакала в голос.

— Ма, ты чего? — спросил Марк, поглаживая ее по вздрагивающим плечам. — Тебя обидел кто?

— Зеленщик из лавки погнал, — всхлипнула Марцелла. — Сказал, что бы я проваливала. Он мне теперь ничего не продаст. А я его сколько себя знаю. На одной улице росли. Моя мать в этой лавке всегда лук и чеснок покупала, а до нее — бабка. Позор какой перед людьми!

— Вот как? — помрачнел Марк. — Понятно…

Да-а! Неудачник в Риме — это приговор. Тот, от кого отвернулись боги, становится изгоем. Им брезгуют, его боятся. Марк смотрел вверх, прямо туда, где между крышами домов виднелась узкая полоска неба.

— Хитрая тварь! — шептал он. — Значит, уже недолго осталось. Скоро придут за мной.

— Светлейший! Помогите тесто месить! — крикнула Лета в открытую дверь. — Молю вас! Правда, брат, чего расселся, как дьякон в церковный праздник! Мы с сестрой уже с ног падаем, а ты ворон считаешь! Совесть-то есть?

— А куда придут? — сказал Марк сам себе, выплескивая свою злость на ни в чем неповинное тесто. — Дальше форума мы сейчас не ходим, а там стража. Ночью подъезд запирается на дубовый брус. Не пройти. В окно тоже не влезть. Хм-м… Значит, все-таки днем. Вытащит из пекарни и зарежет напоказ, как барана. А то и поглумится сначала. Вот ведь скотина этот Орфей, знает толк в мучениях. Да я от страха умру раньше, чем от его ножа.

— Ага, врет твоя решетка! — торжествующе заорал Тит. — Недовес двадцатая часть!

— Поднялось сильнее обычного, отец, — ласково ответила Лета. — Мы чуть побольше класть будем. Зря ты так. Ну, хорошая ведь штука. Нам с Фаустой нравится.

— Да вам не работать лишь бы! — проворчал Тит. — Совсем молодежь испортилась. Старших не уважают. В работе ленивы. Даже тесто месить не хотят.

— Да побойся ты бога, Тит! — подняла голос мать, обычно тихая и незаметная. — На руки мои посмотри! Ты разве такую меня брал?

И впрямь, руки Марцеллы напоминали птичьи лапы. Узловатые суставы болели невыносимо. Она и взять что-то могла, только когда дочери хорошенько разминали ей пальцы.

— Да если Марк сделает, чтобы бочка вместо меня тесто месила, — она встала, воткнув руки в бока, — я всех святых за такого сына молить буду. А ты… Ты… Скупердяй проклятый! Меня до полусмерти заездил, и детям дурной судьбы желаешь!

— Да ты чего взъелась, мать? — смутился вдруг Тит. — Да я против разве! Пусть его! У нашего Марка голова светлая! Кстати! А где африканец? Он же за дровами поехал!

— Тут я!

Север ввалился в пекарню, похожий на приведение. Его от Номентанских ворот и то краше привезли. Левый глаз заплыл, под носом кровавый след, а губы превратились в лепешки. Правое предплечье замотано тряпкой, промокшей от крови.

— Да кто тебя так? — ахнула Марцелла, всплеснув руками в испуге.

— Люди Орфея, вот кто, — мрачно ответил Тит. — Я так понял, ни телеги, ни осла у нас больше нет.

— Да нет, есть, — оскалил зубы Север. — Я даже дрова привез. Только вот больше не привезу. Сегодня грешников всего двое было. Я их хорошенько своей дубинкой отделал. Но если их будет трое, мне конец. Не справлюсь.

— А если все пойдем? — хмуро спросил Марк и сам ответил. — Да нет. Не выйдет. Не успеем тогда урок исполнить, зерно получить, воды натаскать…

— Даже если все пойдем, не поможет, — уверил его Север. — Осла ножом ткнут, и все.

— Да как же мы без дров! — простонал Тит, обхватив голову. — Эта сволочь не только Марка убить хочет, но и всю семью разорить! Чтобы никому неповадно было! Конец нам! Боги, да за что вы караете! Разве мои жертвы малы были! Я больше дам! Помогите только!

— Побереги деньги, отец! — Марк встал. — Они нам понадобятся.

— Старший! Старший! — в пекарню залетел вихрастый мальчонка из соседнего квартала. — Орфей в Субуре объявился! На улице Сандальщиков его видели! Попина (2), дом с аркой. Давай свою лепешку! Ты обещал!

— На! — Марк выдал мальчугану кусок пиццы, и тот убежал счастливый.

Немного погодя в пекарню зашел Зенон. Он прятал глаза, мялся, не зная, как начать разговор, но потом все же сказал.

— Люди сегодня в порту подошли ко мне, — могучий грузчик в растерянности сжимал кулаки. — Ну, ты понял, чьи люди. Сказали, что больше предупреждений не будет. С завтрашнего дня Орфей начнет из нашего квартала по человеку в день резать. Мужей, баб, детей, ему все равно. Это урок нам за ту драку. И так до тех пор, пока Марк жив. А потом все лавки и мастерские ему платить будут. Это тоже кара нам…

— Это все? — прищурился Марк.

— Нет, — покачал головой Зенон. — Еще он велел, чтобы мы в этой пекарне больше хлеб не покупали. Вам теперь ни в одной лавке не продадут ничего. И разговаривать с вами нельзя. Он сказал, что твоя семья тоже страдать должна. Ну…вот так… Не взыщите, соседи. Всем жить хочется.