— Ушел он из Субуры, — шмыгнул носом Секунд. — В другом месте кормится. Орфей и за стену мог уйти, и в Остию, поближе к хлебным складам. Обычное дело у разбойного люда.

— Ищите его, — жестко сказал Марк. — Орфей не дух, он человек. Он обязательно появится. Он меня в покое не оставит.

— Раб, — поднял глаза Секунд. — Орфей не зря убил раба.

— Напугать хочет, — непонимающе посмотрел на него Марк. — Думает, мы ждем, когда он нас резать придет. Правильно думает, кстати.

— И они тоже ждут, — повел рукой Прим по сторонам. — Боятся люди. А тебе, старший, здесь бояться нечего. Орфей сюда не сунется. Его черепицей забросают и палками забьют. На форуме, у хлебного склада стража стоит. Там он тоже тебя резать не станет. Схватят тут же и зверям на корм отправят.

— Значит, ему нужно выманить меня, — задумался Марк.

— Вы где хоронить своего раба будете? — спросил Секунд.

— Как где? На кладбище у Номентанской дороги, — удивился Марк. — Там все наши лежат. Сначала кладбище иудеев, а чуть дальше, у Соляной дороги — обычное. Сам не знаешь, что ли?

— Думаю, Орфей там тебя будет ждать, — шмыгнул носом Секунд. — Я бы на его месте так и сделал. Он своими руками должен тебя убить. Иначе совсем уважать перестанут.

Марк промолчал, уставившись в стену напротив. Он и не замечал никогда, что от угла двери идет длинная, извилистая трещина.

— Босяки сейчас смеются над ним, — пояснил Прим. — Считают, что Фортуна отвернулась от него. С Орфеем человек семь-восемь самых близких осталось. Он с такой силой в наш квартал не пойдет. Побоится.

— Найдите три десятка рабов, вольноотпущенников и бродяг, — сказал Марк подумав. — Они будут участвовать в похоронной процессии. Скажите, чтобы были к открытию Номентанских ворот. С собой палки. Каждый получит по пять нуммиев.

— Приведем, — кивнули мальчишки и выбежали из пекарни.

Субуранский спуск притих. Как будто меньше людей стало на улице, лавочники поглядывают на прохожих с испугом, и даже бабы в окнах напротив ругаются без прежнего остервенения. Тут знают, что означают такие послания. Марк втянул воздух полной грудью. Он уже не чувствовал прежней вони родного квартала, привык к ней. Субура — это город в городе, она огромна и разнообразна. Никто не имеет власти над ней. Да это и невозможно. Один бандит контролирует свой угол, а другой контролирует свой.

Марк напряженно думал, ища выход. Субура состоит из множества товариществ, семейных кланов, сект и банд. Тут нет своего хозяина. И даже Орфей, самый свирепый из вожаков, не имеет здесь абсолютной власти. Кого-то он может тронуть, а к кому-то даже подойти побоится. Поди-ка сунься к иудеям, которые живут здесь большой общиной. Если архонт Мароний(1) велит, тебе так бока намнут, что забудешь, как звали.

С кем бы задружить? — думал Марк. — Иудеи ненавидят язычников, язычники — христиан, а христиане режут друг друга. В прошлом году кафолики с пелагианами устроили такую бойню, что готы позавидовали бы. Нет, не с кем дружить.

Марк оглянулся на укрытое полотном тело, которое они с отцом затащили в пекарню, и вздохнул. Спартак почти как член семьи был. Прошло то время, когда рабы говорящими орудиями считались. Христианство изрядно поменяло взгляды на жизнь. А этот мужик, ребенком приведенный из-за Альп, вырос здесь. Он кроме пекарни и куска улицы не видел ничего. Марк его помнил столько же, сколько себя.

— Даже сердце защемило, — прикусил он губу. — Старик-то что тебе сделал, сволочь! Ну ничего, ты ответишь за это.

Похороны раба прошли буднично. Дошли до Соляной дороги, выкопали яму и забросали Спартака комьями земли. Здесь много свежих могил. Людей везут десятками каждый день. Молодых и старых, мужчин и женщин. Марк с болью смотрел на рыдающих матерей, целующих тонкие, прозрачные ручки умерших от скудной пищи детей. Многие люди едва бредут. Они ослабели до того, что даже могилу выкопать не имели сил. Так, неглубокая ямка в локоть. И даже бродячие собаки, что крутились поблизости, уже никого не смущали. Они разроют могилу этой ночью и вытащат тело. Сейчас это неважно, а завтра будет неважно тем более. С глаз долой — из сердца вон. Был человек, и нет человека.

Как ни крутили головами по сторонам, никакого Орфея поблизости не оказалось. То ли Марк надумал лишнего, то ли разбойник убоялся толпы с палками.

— Назад идем, — скомандовал пекарь Тит, когда все положенные напутствия усопшему были произнесены.

— Человек стоял у Соляной дороги, — шепнул Прим. — Я узнал его. Видел в ту ночь…

Значит, все же ждали нас, подумал Марк. Не зря этой швали платим.

Равнодушная свита забрала свои медяки, побросала палки и потянулась в трущобы пропивать полученное. А вот Марк остановился прямо у Номентанских ворот, не веря своим глазам. У стены сидел странно знакомый человек. Он худ, как скелет. Щеки ввалились так, что кожа обтянула скулы и нос, а борода стала еще более всклокоченной, напоминая сейчас не украшение мужа, а неряшливо растущий куст. Если бы не глаза, которые живой труп приоткрыл на мгновение, Марк ни за что бы не узнал того самого африканца, который требовал убить его.

— Ты жив? — изумился парень. — Я думал, тебя монахи прикончили!

— Заповедь блюдут, — едва слышно просипел африканец. — Не стали убивать, сволочи… предатели… отступники проклятые…

— Грузим его на телегу, — скомандовал Марк, но никто не двинулся с места, только смотрели недоуменно.

— Ну и на кой он нам? — спросил отец, сложив руки на груди. — Обычный бродяга. Тут таких тысячи. Ты хочешь сначала его кормить, а потом хоронить?

— Он не умрет, — ответил Марк. — Если до сих пор не умер, значит, не судьба ему.

— Кто это такой? — хмуро спросил Тит. — Ты его знаешь?

— Ага, — легкомысленно улыбнулся Марк. — Донатист (2) это из Африки, циркумцеллион. Убить меня хотел.

— Да ты спятил? — заревел Тит и закашлялся, выплевывая в пыль тяжелые сгустки мокроты. — Ты на кой-эту мразь к нам в дом тащишь! Сначала ублюдки, теперь этот! Всю сволочь в Риме под себя сгрести хочешь?

— Хочу, — совершенно серьезно ответил Марк. — Вот прямо как ты сказал, отец. Всю сволочь под себя. Только мечта это несбыточная. Не получится у меня. Хочу, чтобы у нас своих людей было столько, чтоб ни один пес зубы оскалить не посмел. Чтобы ни один Орфей на выстрел из лука подойти не мог.

— И ты в этой общине главный? — с интересом посмотрел на него Тит.

— Хотелось бы, — серьезно ответил Марк. — Думаешь, не справлюсь?

— Справишься, — кивнул Тит без тени сомнения. Он долго молчал, потом зло сплюнул и сказал: — Пропадем мы с тобой, сын. Творишь такое, чего и деды наши не видали. Грузим эту падаль. Твое решение.

Африканец исхудал так, что казался почти невесомым. Он что-то промычал, но жара и слабость превратили его в полутруп. Бродягу подняли на ноги, и он упал плашмя на телегу, которую меланхоличный ослик потащил в сторону Субуры. Африканец так и не пришел в себя до самого дома.

— Старший! — малыш Франк появился на пороге комнаты. — Очнулся варнак. Тебя видеть хочет.

— Иду, — сказал Марк, замешивая поску в горшочке. Вода, немного уксуса, взбитое яйцо, творог, мед.

Он спустился по скрипучей лестнице, шуганув черную крысу, что ползла себе на седьмой этаж по стене (3). Крыса обиженно запищала и укрылась под лестницей, провожая человека испуганным взглядом крошечных бусинок глаз.

— Я ему воду давал, как ты велел, — отчитался Гунн, дежуривший у лавки, куда положили африканца. — Он проснулся и стал хозяина звать.

— Хорошо, иди пока, — махнул рукой Марк и присел рядом с африканцем. — Как тебя зовут?

— Север, — ответил тот. — А тебя?

— Марк.

— Зачем ты меня спас? — спросил африканец, сверля сына пекаря яростным взглядом черных глаз. — Я уже почти умер.

— Умирать на сытый желудок всяко приятней, — с серьезным лицом сказал Марк и протянул ему горшок.

Север выпил болтушку в несколько глотков и промычал.

— Еще дай!

— Нельзя, — покачал головой Марк. — Кишки в узел скрутятся. Ты когда ел в последний раз?