Людская волна катилась с горы вниз, из совсем уж нищих кварталов Субуры сюда, где жил народ поприличней. Шелест босых ног и удивленный шепот сменились руганью и криками ярости. Налетчики хотели просто растащить склад с зерном. Биться за него насмерть они не рассчитывали.

Четверка Зоиных сыновей торчала в окне пятого этажа. У них особая задача. Они запоминали лица. Марк кивнул им, и они махнули в ответ. Все, даже маленький Франк, протиравший кулачком глазки.

Сюда пришло не меньше полусотни человек. Всю грязь Субуры выплеснуло в эту ночь. Налетчики, воры и убийцы стояли перед баррикадой, вытащив из-за пояса ножи и дубинки. Крепкий мужик лет тридцати вышел вперед из толпы. Он смуглый и горбоносый, и говорит на латыни нечисто, с гортанным восточным акцентом. У него шее золотой обруч, символ власти уличного вожака. Это Орфей.

— Отдайте зерно и живите. Мне до вас дела нет, — сказал он, сверля стоящих перед ним людей взглядом черных глаз.

Марк даже похолодел, когда этот взгляд упал на него. Глаза мертвые и равнодушные, словно два камня. Орфею человека зарезать, что высморкаться. У него после этого даже аппетит не испортится.

— А может, ну его, это зерно, — раздался позади несмелый голос.

— Да, пойдем по домам, люди. Жизнь дороже, — а это сказал здоровяк Зенон.

Вот те раз, подумал Марк. Над улицей повисла нехорошая тишина. Толпа дрогнула. Сначала один шаг назад, потом второй. Марк понял: стоит кому-то сейчас шмыгнуть в подъезд, и вся его «армия» попросту разбежится.

— Не получишь ты ничего! — Марк вышел вперед, когда молчание совсем уж затянулось. Он рубанул ладонью по сгибу локтя. — Во тебе, а не зерно!

Возчики, грузчики, плотники и прочие мастеровые заробели. Никто не захотел выйти против этого зверя. Одно дело, подраться, то привычно. Совсем другое — когда тот, кого боится вся Субура, запомнил твое лицо.

— Ты кто? — с тупым недоумением посмотрел на него бывший раб.

— Кто спрашивает? — в тон ему ответил Марк.

— Я Орфей, — усмехнулся разбойник. — Слышал обо мне, мальчик?

— Я Марк, — сказал пекарь. — Я про тебя слышал, раб, и мне на тебя насрать. Или нападай, или проваливай. Зерна не получишь.

— Ты будешь жрать собственные глаза, — спокойно ответил грабитель и поднял руку.

Толпа налетчиков пришла в движение, но первую кровь в этой битве пролил не доблестный муж. Отнюдь. Заспанная Евфимия высунулась в окно и завизжала:

— Вы чего, негодяи, людей до света будите! Лопни ваши глаза! Никита, чего смотришь? Где яйца свои потерял? Да пустите уже кровь этим оборванцам! Ишь, хлеба нашего захотели! Чтоб вас псы на кладбище жрали! На, получи!

И она швырнула из окна глиняный горшок, который тяжелым дном рассек кожу на голове какого-то бродяги. Тот застонал и осел на землю, пытаясь протереть залитые кровью глаза. А остальные взвыли и полезли на баррикаду, сложенную из немудреной обстановки здешних квартир. Налетчики пробирались через столы и лавки, спотыкаясь и проклиная тех, кто не хочет драться честно. Их заминкой воспользовались жители домов, защищающие свой хлеб.

— На!

Это Никита распорол мечом бедро тому, кто первым залез на баррикаду. Ударил алый фонтан, и босяк упал, с воем зажимая рану, из которой толчками текла кровь. Зенон здоровенной дубиной сбил второго, лезшего на него с ножом, а перевитый жилами кузнец Петр размозжил голову бродяги молотом. Марка едва не вывернуло наизнанку, когда череп треснул, как орех, и на камни выпали белесые, студенистые мозги. Но страдать было некогда. На него самого лез какой-то тощий оборванец в дырявой тунике, размахивая ножом. Марк отбил выпад крышкой и ударил дубинкой, целя в голову.

Прикрылся! Вот черт! — подумал он, но все оказалось не так уж плохо. Предплечье хрустнуло, и бродяга полез назад, баюкая сломанную руку. Не ушел. Острый кол вонзился ему в поясницу, и он упал прямо под ноги своим товарищам.

Разбуженные соседи тоже не дремали. Из окон градом летели горшки и расколотые на куски тарелки. Разъяренные женщины едва ли не больше бродяг побили, чем их мужья. Визжащие от восторга Зоины отпрыски были в первых рядах. Они собрали посуду со всего этажа и отправили ее на головы нападавших.

— Назад! — заорал Орфей, и налетчики отхлынули.

— Своих заберите! — крикнул ему Марк. — Мы не будем вас бить.

— Глазами ты теперь не обойдешься, паренек, — не меняясь в лице, ответил ему Орфей.

Бродяги, испуганно оглядываясь, забрали убитых и раненых, а потом покатились вверх по улице, растворившись в утренней дымке. Соседи ревели, хлопали друг друга по плечам, хвастаясь подвигами, и только Тит сидел на телеге, закрыв лицо руками. Марк сел рядом и обнял его за плечи.

— Так было нужно, отец, — сказал он.

— Да что же ты натворил? — с горечью произнес пекарь. — Боги помутили твой разум, сын? Он же убьет тебя. Такие не прощают.

— Иногда нужно рисковать, — сказал Марк.

— А ты отчаянный, сын пекаря, — рядом присел Зенон и прогудел. — Уважение тебе от нас.

Ага, — подумал Марк. — Отличная речь для похорон. Все эти люди придут на мой поминальный пир, пожрут, выпьют и разойдутся, забыв меня к вечеру. Но пока они меня уважают. И это хорошо.

Марк встал и пошел в пекарню, где его уже ждали сыновья Зои. Мальчишки смотрели на него с восхищением и опаской, как на безумца, идущего по улице с ножом. А ну как ударит?

— Тебе конец, старший, — уверенно сказал Прим. — Или нам Орфея нужно кончить.

Марк был с ним полностью согласен. Ведь иначе он проживет свою жизнь так, как прожили свою отец, дед и прадед. Работа до седьмого пота, а в награду — полунищее существование, вечное унижение и страх.

— В гробу я такую жизнь видел! — прошептал Марк.

Следующие дни прошли подозрительно благостно. Марк превратился в местную достопримечательность. Мужчины приветствовали его первыми, женщины от пяти до пятидесяти напропалую строили глазки, а подростки бежали выполнять любое его распоряжение, каким бы странным оно ни казалось.

— Триумфатор на час, — невесело усмехался Марк, пережевывая утренний хлеб вместе с семьей. Теперь, когда зерна не давали, они могли немного выспаться.

— Мам, почему нам на форум нельзя? — капризно спросила Лета. — Отец запретил!

— Отец знает, что делает, — поджала губы мама, укоризненно глядя на сына. — Опасно сейчас в городе.

— У-у-у! — заныли девчонки. — Скука у дома все время торчать! Всем можно, а нам нельзя!

— А ты хочешь получить по голове и очнуться где-нибудь в лупанарии для матросов? — будничным тоном спросил Марк. — Слушай родителей, сестра.

— Да что с тобой⁈ — вскочила Лета, уставив руки в тощие бока. — Как подменили тебя! Говоришь не так. Выглядишь не так. Даже ходишь не так! У тебя грудь выпячена, будто ты воин из дворцовых схол (1)! А ты сын пекаря! Почему ведешь себя, будто что-то значишь?

— Твой брат стал взрослым мужем, — ответил Тит. — Он силен, и люди чувствуют это. Он поссорился с опасными людьми, поэтому не нужно рисковать, дочь. Ты посидишь дома, пока все не уляжется.

— Люди говорят, Марка зарежут, — из глаз Леты брызнули слезы. — Они вроде бы с сочувствием говорят, только нет в них никакого сочувствия. Злорадствуют они! В их словах яд. Почему, отец?

— Люди думают, мы наживаемся на их беде, — неохотно ответил Тит. — И это правда. Сегодня мне в коллегию идти. Сердце чует — кто-то донес, что у меня неучтенное зерно есть.

— Так чего ты раньше не сказал? — Марк даже подавился краюхой, которую до этого безучастно жевал. — Что с нами могут за это сделать?

— Все, — мертвым голосом произнес Тит. — Могут заставить понизить цены. Могут обвинить в лихоимстве и наложить штраф. А могут и просто забрать зерно. Так уже бывало.

— Так чего сидим? — заорал Марк и замолотил кулаком в стену.

— Да, старший, — в дверях возник Гунн.

— Собирайте соседей, кому хлеба положены, — скомандовал Марк. — Скажи, писцы хотят зерно отнять. Чтоб через четверть часа все у пекарни были. Жены пусть приходят, дети, старики. Кто не успеет свое забрать, останется голодным, с кучей бесполезных медяшек!