— ТЫ ЧУО СУКА!

— АХ, ТЫ!

Отдаю должное, для пьяных вскочили они быстро, эфир вспух вокруг обоих рыхлыми облаками…

Бомм. Бомм.

И опал.

Второй прилёг обратно на лавку, откуда вскочил. Третий смельчак, встретивший сковородку лбом, сел на пол, посмотрел сквозь меня взглядом чела, увидевшего всех своих предков разом, и отключился.

Ставлю сковородку обратно на стол девицам. Те смотрели на меня, не дыша, всей компанией, у толстушки был открыт рот с недонесённым до него орешком.

— Приятного аппетита, — говорю ей.

Зал всё ещё молчал.

Официантка стояла на коленях, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела на меня заворожённо. В распахнутых глазах было всё сразу — испуг, неверие, благодарность, что вступился. Не вставая с колен, она молча склонила голову. И это было действительно от души.

Касаюсь пальцами края шляпы и наклоняю ту в ответ, мол принимается.

Беру со стола секты Чёрной Сосны нетронутую плошку с орешками с солью и перцем, вынимаю пару медных вэней и кладу на стол перед спящим в утке магистром. За орешки. А то ещё назовут бродягой-тарелочником.

И иду к выходу. Ужин отменяется: стража в праздничную ночь ходит частым гребнем, знакомиться с ней сегодня совсем не охота.

— Лапшу! — раздалось мне в спину. Официантка вскочила, метнулась было к кухне. — Господин, а как же ваша лапша!

— В другой раз, милашка, — говорю, не оборачиваясь. — Кстати, ты не фальшивила, когда пела, так что не слушай тех придурков.

И ныряю в бамбуковую занавеску, и «Восемь радостей» прорвало.

— ВЫ ВИДЕЛИ⁈ Нет, вы ВИДЕЛИ⁈

— Сковородкой! Магистра! СКО-ВО-РОД-КОЙ!

— Трёх магистров! Трёх! КАК⁈ КТО ОН ТАКОЙ⁈

— Да кто это был вообще⁈

— Такая дешёвая шляпа ещё…

— Ты его руки видел? Это ж… это ж…

— Не видел я ничего! И ты не видел! Мы все ничего не видели, понял⁈

— А я видел! И внукам рассказывать буду! Как он их сковородкой, ух!

— Сестрица, сестрица, это же НАША сковородка была! Наша!

— Не трогай её! Я ЗАБЕРУ ЕЁ ДОМОЙ!

— Хозяин, а с этими-то что делать? Они ж очнутся…

— Очнутся — нальём и скажем, что упали. Сами. Все трое. С лавки.

— И они поверят?

— Захотят — поверят. Ты бы на их месте захотел рассказывать, что тебя при всём квартале уложил мальчишка сковородкой? То-то. Секта Чёрной Сосны нема будет, как сосна.

— Мудрый ты человек, хозяин…

— Так двадцать лет кабак держу, я всё видел… а теперь так вообще всё. Эй! Музыка! Играй! И ты, девочка… — голос хозяина смягчился, — … щёку приложи холодным. И допой, что ли. Господин в шляпе прав был, душевно поёшь…

ИНТЕРЛЮДИЯ

За дальним столиком «Восьми радостей», в углу, весь вечер сидели три женщины. Никому не мешая и ничьего внимания не привлекая, что для трёх молодых и, прямо скажем, видных особ, само по себе искусство. Простецкие дорожные халаты блеклых тонов. Никаких украшений, кроме одинаковых нефритовых заколок в виде ивового листа — знака, который в Поднебесной узнал бы не всякий стражник, но всякий практик: секта Лунной Ивы, женская, старая, со склочным характером и заслуженной репутацией. Три магисторки Ивы заехали в столицу на праздник, как и пол-Китая, и ужинали себе тихо, когда в закусочную ввалилась троица из Чёрной Сосны. Сосну и Иву связывала долгая, взаимная неприязнь, со времён одного турнира, спорного судейства и сломанного носа, о котором обе секты рассказывали противоположные версии. Поэтому, когда первый сосновец отвесил официантке пощёчину, старшая из троицы — Лин, магисторка верхней ступени, уже поставила пиалу и взялась за край стола, чтобы встать.

Но не успела.

Дальнейшее все три женщины наблюдали, как практики их уровня видят скоротечный бой: парень в соломенной шляпе, одолженная сковородка, три удара и три тела, разложенные по залу, как рыба на прилавке. И его уход, а после всеобщее ликование победы добра над злом, ну или не добра, но хотя бы справедливости.

За их столом висело молчание.

— Я успела увидеть только один удар из трёх, — проговорила наконец самая младшая, Юнь, магисторка средней ступени, болтушка и горе своей наставницы. — Сестрица Лин. Я. Успела. Увидеть. Один. Из трёх.

— Я два, — призналась Лин. — Но только потому, что ОЧЕНЬ ВНИМАТЕЛЬНО смотрела.

Третья, Тао, средняя во всём: по ступени, росту и темпераменту, шевелила губами:

— Без эфира… Вы заметили? Ни капли эфира, чистая сила. Сосна — пьянь, конечно, но это магистры… — она осеклась. — А его аура. Кто-нибудь прочитал его ауру?

Пауза.

— Неофит, — неуверенно сказала Юнь. — Я мазнула, когда он мимо проходил, ещё в начале вечера. Чистый неофит, я ещё подумала — какой хорошенький и какой бесполезный…

— Неофит… — повторила Тао. — Неофит уложил трёх магистров сковородкой быстрее, чем я успела хоть что-то понять.

Лин поднялась, выкладывая на ходу монеты, сколько требовалось за их ужин.

— Поспешим, сёстры. Я хочу знать, кто он.

— А Сосну так оставим? — Юнь оглянулась на три тела, вокруг которых уже хлопотал хозяин с самым честным в мире лицом.

— Сосна упала с лавки, — невозмутимо сказала Лин. — Ты же слышала. Идём.

Они вышли в праздничную ночь и сразу взяли след, что было нетрудно: знакомая дешёвая соломенная шляпа покачивалась над толпой впереди, неспешно дрейфуя в сторону Шичахая. Ивы за ним.

Юноша шёл, прогуливаясь, останавливался у лотков, грыз орешки, задрал голову на запущенный фонарь. Походка лёгкая, плечи свободные.

— Сестрица Лин, — зашелестела сзади Юнь, — а давай просто подойдём и спросим? Скажем: уважаемый, вы великолепны, секта Лунной Ивы интересуется как вы уложили трёх магистров будучи неофитом…

— Пф… — фыркнула сбоку Тао. — На такой вопрос, Юнь, незнакомцы посреди ночи отвечают либо ложью, либо ножом. Лучше для начала понаблюдать.

— Согласна, — кивнула Лин.

Мальчишка, тем временем, свернул на винный ряд. Это была «особенная» длинная-длинная улица вдоль озера, где питейные дома стояли борт к борту, как лодки у причала, и из каждой лился свет, музыка и кураж. Здесь гуляла публика попроще и повеселее, фонари висели ниже, смех звучал громче, а приличия, приличия с собой не брались.

У третьего по счёту заведения, под вывеской с облезлым золотым карпом, видная китаянка обмахивалась веером, далеко не от жары, просто на нервах, вечер не удался, хотелось решительно это исправить. Относительно молодая, лет двадцати восьми. Городская, что читалось во всём: в крое недешёвого, но ношеного с небрежностью вишнёвого платья, в том, как спокойно стояла одна посреди ночной улицы, никого не стесняясь и не боясь. Хороша была как ни глянь, и знала об этом давно, со всеми вытекающими: такие женщины не ждут, пока их выберут, а выбирают сами. Вот она и выбрала.

Стоило соломенной шляпе поравняться с ней, как китаянка сложила веер и произнесла негромко, но так, чтобы тот услышал:

— Молодой господин ест орешки совсем один? И это в ночь перед Дуаньу? По-моему, Вы совершаете преступление против праздника.

Шляпа остановилась. И приподнялась, оттуда показались игривые глаза.

— Виновен, — согласился юноша без малейшего раскаяния. — Какое же за это полагается наказание, прекрасная госпожа? Учтите, я приезжий, ваших законов не знаю, так что можете назначить любое.

Магисторки Лунной Ивы замедлились. Тао сделала вид, что выбирает вино у соседнего лотка. Юнь уставилась на фонарики. Лин просто встала в тень у закусочной. Слух у них был превосходный.

— Любое? — китаянка оглядела его с головы до тапок, не торопясь, с удовольствием хозяйки, оценивающей товар, за который уже решено заплатить. — Смело для приезжего. А если назначу строгое?

— Попробуйте, — ухмыльнулся тот. — Сегодня я уже был приговорён к одиночному ужину, да и тот сорвался, так что можете не стесняться.

— Сорвался? — Веер коснулся её подбородка. — Кто ж посмел?

— Да так. Долгая история.

— Обожаю долгие истории. — Она шагнула ближе, днём в Пекине такое означало бы скандал, в ночном винном ряду — ровно то, что означало. — Особенно когда их рассказывают не посреди улицы. Орешками поделишься, преступник?