Первой ко мне подошла Мэй.
Сложила руки, поклонилась не как перед казнью утром, а тепло, по-домашнему. Подняла глаза. Красную черту на губах успела обновить.
— Александр-сама. Мы поможем устроить Шизуку и соберём вещи, а после вечером с Юккой вернёмся.
— Буду ждать вас к восьми, — киваю.
Юкка с Шизукой на спине поклониться нормально не могла, потому просто склонила голову:
— До вечера, Александр-сама.
— До вечера, Юкка-сан. Груз ценный, не растряси.
— Ещё какой ценный! — подтвердила сисястая. — И вообще, господин Северов, я подумала! Три невесты-куноити лучше чем две…
Юкка молча поддёрнула её повыше, как рюкзак, от чего Шизука ойкнула, после чего Мэй подтолкнула их на выход.
Норико поклонилась:
— Спасибо за Шизуку, господин Северов.
— Обращайтесь.
И японки пошли через дворик к калитке — мимо колодца, олеандра и безмятежно дрыхнущего Гу Бэшаня.
Каэдэ задержалась.
— Господин Северов.
— Каэдэ-сама.
Она стояла уже в накидке богомолки. Солнце било сбоку в её угольные глаза от чего те не казались такими уж непроглядными как раньше.
— Я верну Вам Ваших невест, только желаю, чтобы с ними всё было в порядке.
— Будут сыты и в тепле — обещаю. — хмыкаю, глядя ей в глаза, — остальное, уж простите, Каэдэ-сама, будет зависеть от обоюдной дипломатии.
— Дипломатии, — передразнила та с непередаваемой интонацией. — У Вас, господин Северов, и членовредительство, наверное, называется «переговорами».
— Только если те зашли в тупик. К тому же, заметьте, почтенная, моя дипломатия не так и плоха: утром Вы метали в меня сюрикен, теперь доверяете мне двух учениц. Довольно стремительный прогресс наших отношений, не находите? Боюсь представить, что будет к концу недели.
— К концу недели, я рассчитываю быть как можно дальше от Пекина и от Вас. Так что не льстите себе. — невозмутимо ответила Каэдэ.
— Поживём-увидим, дорогая.
Она тихо фыркнула. Наверняка хотела улыбнуться, но сдерживалась.
— И всё же, господин Северов. Юкка и Мэй. Вы получили их, скажем прямо, как плату. Зачем тогда отпускаете так легко? Не боитесь, что я увезу их из Пекина первым же кораблём?
— Не боюсь, Каэдэ-сама. — жму плечами. — Скажу просто: мне не нужны женщины, которых надо запирать, какой в них смысл? Запертое имеет привычку мечтать о побеге, а у меня на личном фронте всё не так ужасно как Вы думаете, я бы даже сказал — совершенно не так. Так что… Захотят вернуться — вернутся. Не захотят — значит, я ошибся в нашей взаимности, такое случается.
— Но Вы так и не сказали, что сделаете, если они не вернутся… — сузила чёрные глаза Каэдэ. — Будете мстить?
— Мстить? — хмыкаю, — Только не из-за любовных дел, увольте. Как-нибудь переживу.
— Интересно…
Мы смотрели друг на друга, и Каэдэ накинула капюшон:
— Что ж. Благодарю за гостеприимство, господин Северов. Чай у Вас отвратительный, манеры ещё хуже, но… — и короткая ухмылка, — Шизука жива. Это всё перевешивает.
— Заходите ещё.
— Поживём-увидим. — вернула она мне мою же фразу ровным тоном, а вот глаза…
Глаза у неё были задумчивы. Знаю я такой взгляд, при чём очень-очень хорошо, за всеми колкостями и капюшоном, у Каэдэ явно крутился план. И, сдаётся мне, именно на меня. Что ты задумала, женщина? Ещё одну отместку за ночное унижение? Не сходится — уже был сюрикен, да и я ей вернул Шизуку. Устроить что-то ещё? Или дело в старике Гу? Завтрашний Дуаньу? Нет, не дотягиваюсь. Ладно. Узнаю ещё.
— До свидания, господин Северов, — сказала Каэдэ и развернулась.
— До свидания, Каэдэ-сама. — И, когда она уже взялась за калитку, добавил: — Кстати. Что бы Вы там ни задумали, постарайтесь, чтобы это было интересно. Не переношу скучных интриг.
Та замерла. И, не оборачиваясь, ответила:
— Понятия не имею, о чём Вы, — и вышла.
Ну-ну, конечно. Всё ты поняла, «наставница».
Калитка стукнула. Дворик опустел. Стою, слушаю, как удаляются шаги за забором, и присаживаюсь на корточки рядом с Гу Бэшанем. Старик спал сладко, даже завидно! Разлёгся на спине под олеандром, руки на животе, борода вздымается, нога подрыгивает — гонялся, видать, во сне за мартышками по своему саду. Пленник, называется. Н-да уж… женщины и китайцы… хочешь прожить на Востоке долго — никогда не считай, что понял хоть кого-то из них до конца.
Вообще, будить Лорда, полного эфира под пробку, занятие для тех, кому наскучило иметь целый позвоночник, ну или двор. Старик очнётся и ведь за четверть секунды оценит обстановку, а дальше у нас с ним будет уже не разговор, а вторая серия утренника, только уже посреди жилого квартала. Такого нам не надо, спасибо. Разговаривать нужно с человеком, у коего закончились аргументы. Все. До одного. Ставлю пиалу на крышку колодца. Присаживаюсь у старика Гу. Вытягиваю из указательного и среднего пальцы стержни, тоньше волоса, длиной с ладонь — та же снасть, что и ночью с Каэдэ, только тогда я выцедил её аккуратно, как в аптеке, отмерив всего пару часов её лордства, не больше, чисто чтоб не брыкалась.
А вот тебя, почтенный Бэшань, придётся выпить, как говорят, до донышка.
Примеряюсь. Узловая система у стариков-практиков, что-то типа корневища старого дерева: основные каналы толстые, одеревеневшие, зато оплётка вокруг труха, тронь не там — осыпятся. Мне он нужен живой, злой и говорящий, а не овощ. Поэтому захожу через лопатку, в третий узел, по касательной, минуя сердечный контур. Всё предельно щепетильно. Игла входит в плечо без сопротивления, как в перележавшую сливу.
И пошла выкачка.
Эфириум Гу Бэшаня на вкус терпкий, тёмный, с горьчинкой косточки. Практически двести лет выдержки в одном погребе. Пью и вижу этот его сад, который мои мартышки не достали. Сила течёт через стержень, разбегается по каналам, узлам и к ядру — на переработку. Ощущаю как расходится по всей системе тепло — выдержанное под стать двухсотлетнему напитку. Такое не хлопают рюмками, а смакуют.
Гу морщится. Хмурит брови. Наверняка ему сейчас снится засуха.
Тяну с него ещё секунд двадцать. Без надрыва, пока давление в его узлах не падает до уровня «очень сердитый дедушка». Он всё ещё Лорд, всё же ранг не выпить, ранг это кости, кровь, плоть, но заряда во всём этом теперь как в фонаре, забытом на зиму в сарае — щёлкай не щёлкай, света ни черта не будет. Батарейки нужны! А батарейки у меня, хе-хе. В общем, восстанавливаться ему минимум до следующего утра, так что сейчас он безобиден.
Вынимаю стержни. Излишки чужой силы гуляют по телу, просятся наружу, хочется пойти и что-нибудь поднять. Дом, например. Терплю. Утрамбовываю сливовый эфириум по всем внутренним закромам, прижимаю крышкой, сверху напираю духовной силой, никуда не денешься, пока не переварю. Уф. Богатый китайский дед.
Теперь будить.
Ливануть ушат воды из колодца? Грубо. Похлопать по щекам? Тоже невежливо, он мне в прадеды годится. Подношу к его носу пиалу с чаем, особым, что заваривал Сяо для меня, и легонько вею ладонью.
Ноздри у старика зашевелились, брови сошлись и…
Его стошнило!
— Буэ!
Ну и дела…
ИНТЕРЛЮДИЯ
Старик Гу ощутил нестерпимый аромат вонючих сапог! Ударило в самую душу. Потекли слёзы, пролетела лента жизни перед глазами. Что за жуткая вонь? И его вырвало! Ох, как он рычал, пачкая желудочным соком олеандр у забора. Сам же думал, где он? А ещё — почему жив? Разве его не должен был разорвать Северов на части? Однако, руки-ноги целы, да и голова на месте. А ещё — не связан, кляпа тоже нет. Странно? Очень. Но более странно было отсутствие сил! Его сливовый сад, забитый под завязку, ну не совсем под завязку после битвы, и всё же, энергия в нём всегда была, даже после самых тяжёлых битв. Вот только теперь там всё испито до белого песка. Не разрушено… всё, вроде как, на месте, но вся живица, так сказать, эфириум выжат. Хотелось взвыть, но даже на это не было сил.
«Меня разоружили…» — догадался он моментально, что молодой имперец что-то сделал с ним, а значит — с ним хотят побеседовать. И старик, вытерев рукавом сиреневого халата губы, повернулся и взглянул на «собеседника».
