— А потом, — Мордред потянулся за сливой, но передумал и отвёл руку, — потом сел обратно, доел, и отправил во дворец письмо. Очень короткое. «Ваш старший сын скончался, потеряв голову. Прискорбно. На трон предлагаю посадить среднего, Ёсихито. Младшего, Норихито, рекомендую держать в добром здравии — он ещё может понадобиться». И знаешь что?

Он перевёл взгляд от потолка на императрицу.

— Послушались, представляешь? — произнёс он с лёгким удивлением, будто до сих пор сам не верил. — Через три дня средний сел на трон. Младшего убрали в родовое поместье и держат там как фарфоровую вазу. И с тех пор японский двор делает всё, что я скажу. Всё. Налоги, торговля, флот, армия — буквально всё, — после чего покачал свободной ступнёй, — один Лорд, правда, попробовал возразить. Не помню фамилию. Ямада? Ямамото? У них у всех одинаковые фамилии. Он на их собрании сказал, что подчинение британцам это, цитирую, «позор для духов предков». Очень возвышенно, в их стиле. Пришлось съездить туда лично. От него не осталось вообще ничего, понимаешь? Ни тела, ни пепла, ничего. Просто не стало в этом мире. И это было показательно. После этого никто из японских Лордов больше про духов предков не вспоминал.

Императрица перешла к другой ноге.

— Так что, — заключил Мордред, откидываясь на подушки, — японцы сейчас тише, чем вы. Вы хотя бы иногда вздыхаете. А те не вздыхают, кланяются, да и только. — он умолк, затем тихо засмеялся, — я так устал от всего этого, не представляешь…

Он долго смотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на императрицу. На её тонкую шею, на выбившуюся прядь, на очертания груди под халатом. На то, как она усердно массирует ему ноги.

— Знаешь, на тебя приятно смотреть, когда ты молчишь.

Та не подняла глаз.

— Есть у вас, китаянок, всё-таки одно достоинство. Умеете держать рот закрытым. Англичанки так болтливы. Француженки… те просто невыносимы. А вот ты… ты как хорошая ездовая кобыла. Всё выполняешь ровно, глазом недовольно не косишь, на такой и в поло можно играть. — и улыбнулся. — Ты вообще знаешь, что такое поло?

Императрица не отвечала.

— Нет, конечно, не знаешь, нашёл у кого спросить. — и вздохнул. — Это такая игра. Скачешь на лошади и бьёшь палкой по мячу. Так вот, хорошая лошадь — лошадь, которая не думает, а делает, что ей говорят, и скачет туда, куда направили. Думающая лошадь — плохая лошадь, её отдают на мясо. — Он ухмыльнулся. — Вот ты — хорошая лошадь, императрица. — после чего развёл полы своего халата, вынул вставший член и произнёс, — Садись. Мне уже не в терпёж.

Та опустила его стопу, забралась на решётку, приподняла халат, взяла испачканной в масле рукой член и, направив в лоно, медленно опустилась.

— Вот так… — простонал Мордред, — хорошая кобыла. А теперь скачи, пока я не извергнусь в тебя. Можешь теперь открыть рот.

— Как прикажете, господин Мордред… — и императрица принялась скакать, понимая, что если не она, то её место займёт дочь, а её мужа скормят псам. И нет никого, кто бы мог остановить этот тихий ад.

Уборку я начал, как полагается, со двора.

Набрал из колодца ведро воды, окунул метлу, прошёлся вдоль плитки, разбрызгивая воду веером, решив сначала прибить пыль, а потом мести. Плитка потемнела, запахло мокрым камнем и, чёрт побери, детством. Крутанул бамбуковую метлу, как боевой шест, и пошёл наводить красоту.

Шорх. Шорх. Шорх.

Ёлки-палки, а метётся-то хорошо, душевно! Недооценённое занятие, между прочим, руки заняты, голова свободна, результат виден сразу. На плитке у колодца обнаружилось тёмное пятно — кровь из моей же руки, успела присохнуть. Поскрёб, плеснул ещё воды, кое-как оттёр. Н-да. Вот стою, значит, отскребаю собственную кровь с камней, чтобы вечером женщинам было приятно, а ведь где-то люди просто дарят цветы.

Фартук я позаимствовал у Сяо. Тот самый, в красно-белый цветочек. Он и на Сяо-то сидел как седло на черепахе, а на мне так ещё хуже, ну, да ладно, завязал потуже и перешёл в дом. Тут фронт работ посерьёзнее. Полы подмёл, циновки выхлопал во дворе так, что с соседней крыши свалили голуби. Кровать… кровать я осмотрел критически. Узкая. Скрипучая. Ужасная, как честно и предупреждал Шизуку. Перестелил всё чистым, взбил то, что взбилось, и решил, что остальное — уже вопрос дипломатии, ну, а дипломат я, вроде, неплохой, как-нибудь поместимся, хе-хе.

А дальше — занялся главным.

Готовить я не особо и люблю. Серьёзно. Но после того супа Сяо просто обязан был реабилитировать наш очаг во имя кулинарии. Утка — с рынка, что Сяо приволок по моему списку ещё днём, отправилась томиться в котелок с имбирём, рисовым вином и горстью фиников. Рис промыт до прозрачной воды. Овощи нарезаны. Персики тоже есть, спелые, красивые, вымыты и выложены на самую приличную миску.

В общем, дело двигалось, настроение поднималось в предвкушении сладкого вечера, даже сам не заметил, как начал напевать отсебятину:

— Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а… — мурлычу, переворачивая утку. — Шуршит метла-а, томится у-у-утка в котелке-е… Пленённый Лорд ушёл с моей рукой в мешке-е… Как упоительны в Пеки-и-ине вечера-а!

Рифма ковыляла конечно, зато от души. Оригинала тут всё равно никто не слышал.

На втором куплете, когда я как раз сочинял строчку про куноити и не мог подобрать рифму приличнее той, что подобралась сама, скрипнула калитка.

Во дворе показался Сяо с двумя полными корзинами всякой всячины, а его лицо было будто он попал в параллельный мир, а не к себе домой. Уставился на меня. На фартук в цветочек. На метлу, прислонённую к стене. На вылизанный двор. Принюхался к утке.

— Господин… — провизжал он как на докладе о наводнении. — Вы… прибираетесь⁈

— Нет, Сяо, провожу тайную операцию. Заходи уже.

Тот засеменил во двор, поставил корзины и тут же, спохватившись, попытался отнять у меня поварёшку, аккуратно, но с отчаянной решимостью человека, спасающего уже не поварёшку, а миропорядок!

— Господин, позвольте мне! Это никуда не годится! Чтобы Лорд… чтобы человек Вашего положения…!

— Сяо! — отвожу поварёшку на безопасную дистанцию. — Выдохни. Сядь. Вон табуретка.

Тот присел. Наливаю ему чаю новенькой отрощенной рукой.

— Смотри сюда, старик. Я сегодня с утра: провёл переговоры с японками, штурмовал канцелярию, схватил Лорда, вызволил Шизуку. Отпустил Лорда, отрубил себе руку. И знаешь, что из всего этого было по-настоящему утомительно? Ни-че-го. Засиделся я, понимаешь? Душа хочет чего-то такого, эдакого, нормального. Поэтому если я подметаю двор и тушу утку, то, поверь, это лучший отдых из всех, что может себе позволить Ненормальный Практик. Просто абсолютную нормальность, смекаешь о чём я?

Сяо поморгал. Отпил чаю. Подумал. И кивнул:

— Утка пахнет правильно… — это была капитуляция.

— А то. Финики чуешь?

— Чую… — Он покосился на накрываемый стол, на персики, на три пиалы, и деликатно улыбнулся. — так Вы готовитесь ко встрече с госпожей Мэй и госпожой Юккой… я и не думал, что Вы такой романтик, господин…

— Это всего лишь тактика, хе-хе, — ухмыльнулся я дьявольски.

Старик Сяо улыбнулся и поднялся с табуретки:

— Понял-принял, тогда я это, пойду, пожалуй…

— Пожалуй-пожалуй. — и машу поварёшкой в сторону калитки. — Тётушка Шу заждалась небось. О! Слушай, Сяо, отсыпь ей фиников, вон остались. Скажешь — от жильца. А то она нас столько раз пирожками угощала.

— Обязательно передам, господин, — тот поклонился, сгребая финики. — Тогда, хорошего Вам вечера.

— И тебе того же.

Старик Мин-Гуй ушёл, ну, а я занялся сервировкой.

Стол вынес во двор. В доме, несомненно, хорошо, а под небом лучше, тем более оно сегодня расстаралось: чистое, вымытое дождями, уже с проколами звёзд на востоке. Поставил три табуретки. Вот такие жмжские любовные треугольники я люблю, они правильные. Так, теперь скатерть, ладно, не скатерть, просто чистое полотно, но легло идеально. Посуда — лучшая из худшей! Персики — горкой, по центру, с умыслом: посмотрим, кто первой покраснеет, хе-хе! Вино сюда же. Свеча в плошке, поджигаем, ляпота ну! Оглядываю композицию: матерь Божья, да за такое легло был пол Японии! Уверен, мои японочки будут в восторге! Уютно, пусть небогато, со вкусом!