— У нас есть предложение. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Проведи с нами вечер, говорит он. Голос мягкий, почти вкрадчивый. — Просто...пообщаемся. Без обязательств. Без последствий. Я молчу, не понимая. Мозг отказывается вкладывать смысл в слова. Мы заплатим, — добавляет Кай. Встаёт, подходит к бару, наливает себе ещё виски. Хорошо заплатим. Несколько секунд я просто смотрю на них. На этих двоих — красивых, холёных, уверенных всебе до отвращения. На их дорогую одежду, на их расслабленные позы, на их спокойные лица. Потом до меня доходит. — Вы... - голос срывается, хрипит. — Вы предлагаете мне деньги за... за компанию? — Называй как хочешь, — Кай пожимает плечом. Лёд звякает о стекло. Кровь приливает к лицу горячая, удушающая. Стыд? Злость? Унижение? Я сама непонимаю. Всё смешалось в одну пульсирующую красную волну. — Нет. Поднимаюсь так резко, что кресло скрипит по мраморному полу. Звук — противный, режущий- разносится по комнате. — Нет, — повторяю твёрже. Кулаки сжимаются сами. — Я не... Я не такая. Я не продаюсь. Ян не двигается с места. Только смотрит — спокойно, без тени смущения. Без тени чего-либовообще. — Это моя визитка, — говорит он, кивая на столик рядом со мной. — Возьми. На всякий случай. Может, ты передумаешь... — Мне не нужна твоя визитка. — Возьми. В его голосе что-то такое — стальное, не терпящее возражений — от чего пальцы сами тянутся к плотному прямоугольнику картона. Чёрный, с золотым тиснением. Ян Соколов. Номер телефона. Сжимаю визитку в кулаке — так, что острые углы впиваются в ладонь. И почти бегу к двери. — Даша. Останавливаюсь. Но не оборачиваюсь. Спина горит от его взгляда. — Предложение в силе, — говорит Ян. Голос ленивый, уверенный. — В любое время. Днём. Ночью. Когда решишься. Выхожу, не ответив. Дверь закрывается за мной с мягким щелчком.

Ночь проходит в тумане. Добираюсь до дома на последнем автобусе — полупустом, дребезжащем, пахнущем бензином и чьим-то дешёвым табаком. Считаю фонари за окном. Жёлтые пятна расплываются в темноте, сливаются друг с другом. Визитка жжёт карман, как раскалённый уголёк. Несколько раз достаю её, чтобы выбросить. Смотрю на золотые буквы в свете проносящихсямимо витрин. Несколько раз прячу обратно. Дома — тишина. Мёртвая, звенящая. Только холодильник гудит на кухне своим старческимголосом. Сонька и Машка спят в своей комнате, свернувшись калачиками на узкой кровати, котораядавно стала им мала. Две макушки на одной подушке — светлая и тёмная. Машкина рука перекинута через Сонькин живот. Обе сопят тихонько, по-детски. Стою в дверях, смотрю на них и чувствую, как сердце сжимается в маленький твёрдый комок. Болит. Ноет. Они не знают. Пока не знают. Как я скажу им? Ложусь, не раздеваясь. Форма горничной пахнет чужим парфюмом — его парфюмом. Смотрю впотолок, на трещину в углу, похожую на молниюНе сплю. Утро наступает слишком быстро — серое, хмурое, беспощадное. Больница встречает запахом хлорки, несвежего белья и тихим гулом голосов за тонкимистенами. Где-то плачет ребёнок. Где-то кашляет старик — надсадно, мучительно. Сонька держит букет ромашек, купленный на последние деньги у старушки в переходе. Машкасжимает мою руку так крепко, что костяшки белеют. Вцепилась — не оторвать. Они храбрятся. Обе. Подбородки задраны, плечи расправлены. Хотя глаза у обеихподозрительно блестят, и губы подрагивают. Мама лежит в палате на четверых — у окна, за выцветшей ширмой. Похудевшая так, что халатвисит на ней, как на вешалке. Бледная — почти прозрачная. С тёмными провалами под глазами. Но улыбается. Как всегда. Улыбается, будто это не она умирает, а мы пришли в гости на чай с вареньем. — Мои девочки, — шепчет она. Голос слабый, сиплый, совсем не мамин. — Мои красавицы. Машка забирается к ней на кровать, утыкается носом в плечо. Мама гладит её по волосаммедленно, нежно. Пальцы дрожат. Сонька ставит ромашки в стакан, что-то щебечет про школу, про подружек, про соседского кота, который опять украл сосиску с подоконника. Голос слишком звонкий. Слишком весёлый. Она старается. Господи, как она старается. А я — смотрю. Смотрю, как мама морщится, когда думает, что никто не видит. Как прикусывает губу до белизны, сдерживая стон. Как её пальцы впиваются в простыню — скребут по ткани, сминают её когда накатывает очередная волна боли. Боль. Постоянная. Невыносимая. Такая, от которой хочется выть. А она — молчит. Улыбается. Спрашивает, поела ли Машка кашу утром. Медсестра заглядывает в палату — усталая, замотанная, с тёмными кругами под глазами. Смотрит на меня. Качает головой. Выхожу за ней в коридор. Обезболивающие закончились, — говорит она тихо, глядя в пол. — Новые — только еслиоплатите. Сегодня. Счёт на сестринском посту. — А если...Если нет — будет морфин. Дешёвый, по квоте. — Она поднимает глаза — в них что-топохожее на сочувствие. И усталость. Бесконечная усталость. — Но от него ваша мама...Онаперестанет узнавать вас. Будет спать. Или бредитьКиваю. Горло перехватывает. Она уходит. Шаги стихают в конце коридора. Стою у окна, смотрю на серое небо, на голые ветки деревьев, на крышу соседнего корпуса. И слёзы наконец прорываются горячие, злые, бессильные. Текут по щекам, капают на подоконник. Мама не должна так страдать. Не должна. Не заслужила. Никто не заслужил. Рука сама лезет в карман. Пальцы находят визитку — помятую, согнутую пополам. Я таскалаеё с собой. Не выбросила. Смотрю на неё сквозь пелену слёз. Чёрный картон, золотые буквы, острые углы. Ян Соколов. Сердце колотится — громко, часто, где-то в горле. Пальцы дрожат, когда набираю номер. Один гудок. Два. Слушаю. Его голос — ровный, спокойный, ничуть не сонный. Будто он ждал. Будто знал, что я позвоню. — Это... - в горле пересыхает, слова застревают. — Это Даша. Я... Я согласна. Секунда тишины. Долгая, тягучая.

- Где ты сейчас? — В больнице. С мамой. — Домашний адрес. Называю. Голос чужой, механический. Не мой. — В шесть вечера за тобой приедет машина. Чёрный «Мерседес». Будь готова. — Хорошо. — И Даша? — Да? Пауза. Короткая, но оглушительная. — Нас будет двое. Он отключается. Тишина в трубке — мёртвая, звенящая. Сползаю по стене. Холодный кафель обжигает спину сквозь тонкую куртку. Обхватываю коленируками, прижимаю к груди. Визитка выскальзывает из пальцев, падает на пол. Золотые буквы смотрят на меня снизу вверх- насмешливо, торжествующе. Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?

Я стою у плиты, мешаю гречку с тушёнкой, а ложка в руке чуть подрагивает — не то от усталости, не то от того, что внутри всё перевернулось. Сонька с Машкой сидят за столом, болтают, хихикают, перебивают друг друга, рассказывают, как сегодня на физре кто-то из мальчишек уронил мяч прямо на голову учительнице. Я улыбаюсь им, киваю, подкладываю добавку, хотя в горле стоит ком. Они не должны ничего почувствовать. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Ужин заканчивается быстро, как всегда. Я мою посуду, пока они чистят зубы и переодеваются в пижамы. Потом они приходят ко мне по очереди — сначала Машка, обнимает за шею, пахнет детским кремом и зубной пастой, шепчет «спокойной ночи, Дашенька», а потом Сонька — молча, крепко, как будто хочет забрать часть моей тяжести себе. Я глажу их по спинам, целую в макушки и закрываю дверь их комнаты. Тишина ложится на квартиру мягко, как старое одеяло. Только тогда я иду в ванную. Коробка стоит на стиральной машине — чёрная, блестящая, с аккуратной золотой лентой. Привезли днем, курьер даже не улыбнулся, просто передал и ушёл. Я сказала сёстрам, что это старая форма с работы, которую мне вернули. Они поверили, конечно — зачем им не верить? Открываю медленно, будто внутри может быть что-то живое. Платье лежит красиво сложено, словно его только что достали из дорогого бутика. Чёрный шёлк, тонкое кружево по краю, глубокий, но не пошлый вырез. Это не та синтетика, в которой я мою номера — это совсем другое. Красивое. Дорогое. Унижение, которое решили оформить как подарок. Белый фартучек с рюшами, чулки с тонкой сеточкой, подвязки, туфли на шпильке — всё в размер. Даже бельё внутри: чёрные кружевные трусики и лиф, от которого щёки горят. Я смотрю и чувствую, как в животе холодеет. Это слишком красиво. Слишком...соблазнительно. Меня мутит от того, насколько это красиво. Надеваю всё по порядку. Чулки скользят по коже медленно, как чужие пальцы. Платье обнимает тело плотно, но мягко — нигде не жмёт, нигде не топорщится. Фартук завязываю на спине, пальцы путаются в лентах. В зеркале отражаюсь не я. Какая-то другая девушка ухоженная, уверенная, та, которую можно купить. Та, которую хочется. Сверху я накидываю своё старое серое пальто. Оно пахнет домом — гречкой, детским шампунем, чуть подгоревшим тостом по утрам. Прячет всё это безобразие под собой. Надеюсь, прячет и мою совесть тоже. Машина ждёт у подъезда. Водитель молчит всю дорогу, только радио тихо играет какую-то старую попсу. Я сижу сзади, прижимаю сумочку к груди, смотрю в окно. Фонари размываются в дождевых каплях на стекле, город ощущается чужим и далёким. Мне всё время кажется, что люди на тротуарах оборачиваются и видят сквозь пальто. Видят, что я сделала. Видят, куда еду. Холл отеля встречает меня прохладой и запахом дорогих цветов. Я иду быстро, опустив голову, каблуки стучат по мрамору — звук отдаётся в висках. Лифт. Двадцать пятый этаж. Пентхаус.