- Залезай в…
Его слова оборвались на полуслове. Он увидел то же, что и Ника. Трое полицейских в форме на горных велосипедах свернули за угол улиц Пасифик и Ван Несс. Один из них поднял переднее колесо на целых три фута в воздух. Его приятели рассмеялись.
Лысый мужчина замер, прижавшись к ней.
- Не говори ни…
- Нет значит НЕТ! — крикнула Ника, отталкивая его от себя. - А теперь оставь меня в ПОКОЕ!
Полицейские затормозили и остановились по другую сторону внедорожника. Тот, кто выполнил «вилли, - слегка сдвинул шлем на лоб и спросил: - Всё в порядке, мисс?
— Не совсем. — Она указала пальцем на головореза, который вдруг стал выглядеть скучающим, засунув руки в глубокие карманы своего плаща. Она могла бы рассказать полиции правду, но к чему бы это привело? К тому, что тупица на заднем сиденье внедорожника выскочит с дробовиком и начнет всех косить? Она добавила: — Этот извращенец не принимает отказа.
— Вы беспокоите эту даму, сэр?
- Кратерное лицо» невинно поднял руки. Никакого охотничьего ножа с зазубренным лезвием не было видно. - Эй, я знаю, когда меня здесь не ждут, офицер. Я ухожу, я ухожу. - Он прошел мимо Ники, не глядя на неё, и залез на заднее сиденье внедорожника. Дверь с грохотом захлопнулась, и машина отъехала от бордюра, исчезнув в странном тёмном туннеле…
Полицейский подъехал на велосипеде к Нике, спросил, в порядке ли она, сказав, что она выглядит не очень хорошо…
Она потеряла сознание.
Глава 3
НЕВЕРОЯТНЫЙ ГОСТЬ
Кабинет был любимой комнатой Эрнеста в его викторианском особняке, и сейчас он сидел там, в кожаном кресле с подлокотниками, уставившись в никуда, мыслями уносясь в другие времена.
Большую часть своей жизни он прожил в четырех стенах этого кабинета. В 1980-х годах он установил Apple II на большом антикварном столе, и именно там написал код для своего раннего программного обеспечения для микрокомпьютеров. В начале 2000-х, после того как он продал компанию за сумму, превышавшую все его потребности, он проводил дни в капитанском кресле за письменным столом, писал статьи для журнала Wired, технических изданий и многочисленных национальных газет, обычно воспевая чудеса зарождающегося интернета.
После того как Нети, его жена, с которой он прожил в браке более двадцати пяти лет, умерла от рака яичников несколько лет спустя, он проводил большую часть дней на диване «Честерфилд, - читая исторические книги и литературу, на которые у него не хватало времени в молодости. Шкафы по обе стороны от камина по-прежнему были заполнены книгами таких авторов, как Черчилль, Геродот, Шекспир, Диккенс и его любимый писатель — Толкин.
В последнее время Эрнест в основном не заглядывал в кабинет, но сегодня вечером он вернулся туда. С момента постановки диагноза «рак» у него было много мыслей, и именно здесь ему лучше всего удавалось сосредоточиться.
Он поднял глаза на портрет Нити, висевший на обшитой дубовыми панелями стене рядом с не менее роскошными и довольно тревожными портретами его родителей. Портрет был скрыт в тени, и он осознал, что не заметил, как наступил и прошел сумерки. Он включил лампу в стиле Тиффани, стоящую на столике рядом с ним, и снова посмотрел на портрет. Нити позировала для картины, откинув свои пышные чёрные волосы вперёд, на левое плечо. Её глаза — большие, тёмные и пронзительные — смотрели с лица, гладкого и нежного, как карамель. Сердце защемило, как и каждый раз, когда он думал о ней.
- Каковы шансы, — пробормотал он про себя, — что нам обоим выпадет несчастная удача увидеть приближение собственной смерти…
Конечно, Эрнест никогда не питал иллюзий, что проживет вечно. Но он все еще был достаточно крепок, чтобы думать о сроке своей жизни не в недели или месяцы, а в годы. Он был в лучшей форме, чем большинство людей его возраста. Каждый день он проходил пять миль. По выходным играл в теннис в своем клубе. Питался правильно.
Он не должен был умереть до своего семьдесят второго дня рождения.
И уж тем более он не должен был знать, когда и как он умрет.
Людям, умиравшим от сердечного приступа, везло. По крайней мере, сердечный приступ не предупреждал о своём приходе и заканчивался, прежде чем ты успевал это осознать.
По словам одного из онкологов, к которому обращался Эрнест, его рак дал метастазы настолько, что лечение, скорее всего, продлило бы его жизнь всего на два месяца, может быть, на три. - Нет, спасибо, — подумал он. Химиотерапия и вся эта хрень не стоили того, чтобы умереть в марте вместо декабря.
Итак, шесть месяцев, плюс-минус.
И, возможно, лишь половина этого времени — относительно хороших дней, прежде чем симптомы начнут проявляться. Он видел всё это на примере Нити: пролежни, переломы костей, рвота, потрескавшиеся губы, а кульминацией стало то, что он оказался прикованным к постели в больнице, дыша кислородом из баллона через назальную канюлю, чувствуя, будто его душат, и умоляя о последней капле морфия.
Эрнест знал, что у него было два варианта. Он мог поступить так, как это делают в тех фильмах про «список желаний, - и прожить то немногое время, которое у него осталось, на полную. Он мог отправиться в путешествие по Канаде. Попробовать акулу в Исландии. Подняться на Мачу-Пикчу. Отправиться в роскошный круиз куда-нибудь. Он мог бы сделать всё это, конечно, но всё было бы не так, как в кино. В свои последние дни он не обрёл бы ни счастья, ни любви, ни какого-то глубокого понимания человеческого существования. Он обрёл бы лишь ещё больше печали. Потому что каждый час каждого дня в глубине его сознания (так же настойчиво, как рак, пожирающий его изнутри) грызла бы мысль о том, что он на час ближе к порогу Смерти.
Оставался второй вариант — никогда больше не думать о тикающих часах, и единственный путь к этому был…
В приступе ярости он швырнул хрустальный стакан, который держал в руке, через всю комнату. Стакан разбился о широкую переднюю панель его письменного стола. Виски разбрызгался по ковру «Хорасан» — подарку на шестидесятилетие от иранского делового партнера.
- К черту, — сказал Эрнест, схватив пистолет калибра .45 с небольшого столика, на котором стояла лампа «Тиффани. - Он поднялся наверх.
∆∆∆
Главная ванная комната была единственной современной комнатой в старом доме, который его дед отстроил заново после того, как тот был в значительной степени разрушен землетрясением и пожаром 1906 года. Около десяти лет назад Эрнест полностью переделал ванную, заменив обои, позолоченные зеркала и прочую вычурную отделку на лаконичные линии, полированный черный мрамор и акценты из золота и бамбука. На одной из стен висела сюрреалистическая картина маслом, которая когда-то была выставлена в холле одного из шикарных лондонских отелей.
Эрнест сел на край ванны так, чтобы оказаться лицом к картине. Он купил её на аукционе за сумму, превышающую годовой доход большинства людей. Ему нравилось коллекционировать дорогие вещи. Не только произведения искусства, но и роскошные часы, китайский фарфор, изысканное вино, которое он не пил. Эти вещи приносили ему счастье. Смотреть на них — доставляло ему радость. Знать, сколько они стоят, — доставляло ему радость.
- Я идиот, — решил он. Все эти вещи ничего не значили. В них не было никакой ценности… никакой настоящей ценности. Любой, кто думал иначе, тоже был идиотом. Точно так же, как идиот был тот, кто покупал дом только потому, что он был самым большим на улице. Или яхту, для управления которой требовалась целая команда. Или больше машин, чем дней в неделе.
Боже, — подумал он, мрачно улыбаясь. Я знал много идиотов в своей жизни…
Может, монахи были правы. Переехать в монастырь и отказаться от мирских владений. Посвятить свои дни молитве, медитации, учебе. Заниматься ничем более напряжённым, чем приготовление еды, уборка, садоводство и, возможно, старомодное изготовление сыра.
