И не обращать внимания на этот надоедливый обет целомудрия…?

Да, для Эрнеста это стало бы проблемой. Не только воздержание от секса, но и отказ от романтических отношений в целом. Это было неестественно. Мужчины и женщины созданы для жизни в союзе. Он не мог представить, что никогда не делил бы свою жизнь с Нити.

Ладно, ты не монах, это ясно… так что, может, хватит уже заниматься самоанализом и приступить к тому, что нужно сделать?

Эрнест посмотрел на «Кольт» в своей руке. Вышибить себе мозги — дело грязное, именно поэтому он и пришёл в ванную. Не нужно усложнять работу уборщикам больше, чем это необходимо. Он знал, что мог бы проглотить бутылку снотворного, запив её литром виски. Но это было бы равносильно тому, чтобы тихонько выскользнуть через черный ход с вечеринки. Другими словами, по-дурацки. Он подумывал о том, чтобы повеситься, и это был бы приемлемый способ уйти из жизни… если бы сработало. Ведь что, если бы люстра оторвалась от потолка, или веревка порвалась, или случилось что-то столь же постыдное? Он мог бы оказаться прикованным к постели в больнице — именно той судьбы он и пытался избежать.

После часа или двух мрачных размышлений Эрнест решил, что существует лишь пара надежных способов покончить с собой. Прыжок с большой высоты был одним из них, и у него был доступ к одному из самых популярных мест в стране, где можно было это сделать: мост «Золотые Ворота» находился в сорока пяти минутах езды. Но с нижней стороны моста установили сетки против самоубийц, что усложнило дело. К тому же, зачем возиться со всей этой чепухой, когда у него был «Кольт 1911»? Он не только был чемпионом двух мировых войн, но и стандартным табельным пистолетом американских военных во Вьетнаме, и Эрнест не раз видел собственными глазами, что может сделать пуля весом 230 гран с человеческой головой с расстояния пятнадцати ярдов. Прижав ствол плотно к виску, он не оставил бы себе ни единого шанса на выживание.

- Чёрт, — пробормотал Эрнест, переворачивая пистолет в руке, которая от пота липнула к зубчатой рукоятке. Он же не шутил, правда? Решение было принято. Он действительно собирался это сделать.

Так что хватит возиться и перестань терять время.

Он отвёл затвор назад, зарядив патрон в патронник. Клац-рак! Большим пальцем он снял ручной предохранитель. Взвел курок. С ощущением, будто он движется медленно под водой, он поднес ствол к правому виску. Закрыл глаза.

Все готово, шеф. Либо сделаешь это, либо струсишь, но ты же не трус, верно?

Нет, он не был трусом.

Он нажал на курок.

∆∆∆

Раздавшийся выстрел оглушил его. Он вскрикнул, но не услышал собственного голоса. В голове, словно обезьяна, громко стучала по цимбалам, а уши пульсировали, как чёрт знает что, особенно правое.

Встав, он шатаясь подошел к туалетному столику, бросил «Кольт» на мраморную столешницу с громким металлическим лязгом и уперся обеими руками в полированный камень, чтобы удержаться на ногах. Сердце у него колотилось, и он пока не доверял своим ногам, которые казались ему такими же хрупкими, как деревянные спички.

Его отражение в зеркале было бледно-белым и страдальческим, но череп оставался целым. Он в последний момент вздрогнул и отклонил пистолет от виска. Подняв глаза к потолку, он увидел в гипсокартоне дыру размером с серебряный доллар.

Звук, похожий на звон тарелок, в его голове, казалось, становился громче, и Эрнесту потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что он на самом деле слышит: сигнал тревоги.

Хватая «Кольт, - он вышел из ванной и поспешил вниз по лестнице. По пути к входной двери он заглянул в гостиную, кабинет и салон; все комнаты казались в порядке.

Именно в прихожей он обнаружил виновника.

На паркетном полу среди разноцветных осколков стекла лежал камень приличных размеров. Он пробил одно из витражных боковых окон, обрамляющих входную дверь.

Эрнест заглянул в окно, теперь уже без стекла, и не увидел снаружи никого.

Дети?

Район был престижным, и раньше у него никогда не было проблем. Но кто бы ни был этот вандал или вандалы, их, скорее всего, спугнул выстрел.

Он подошел к настенной панели сигнализации и набрал код, чтобы выключить этот шум.

Внезапная тишина была почти столь же резкой, как и вой сирены. Он снова взглянул на камень, который, почти наверняка, был из его переднего сада, а затем пошёл проверить заднюю дверь на кухне.

Он отдернул занавеску, закрывавшую маленькое окошко, и вздрогнул от удивления.

Кто-то смотрел на него изнутри.

Он поднял пистолет.

— Не стреляй! — сказала женщина. — Это я!

Эрнест прищурился. - Скутер…? - Он открыл дверь, ведущую во двор.

Его внучка хмуро смотрела на него, скрестив руки на груди. - Что, черт возьми, здесь происходит?

- Ты мне скажи, — ответил он, озадаченный её позой. - Это ты бросила камень в моё окно?

- Я услышала выстрел! Я подумала, что на тебя кто-то нападает. Решила, что сигнализация, может, их отпугнет.

- «О, — сказал он, немного смутившись. - Это было ерунда.

- Ерунда? Это был выстрел!

- Я чистил старый револьвер. Он случайно выстрелил.

- Боже, дедушка! Ты меня до полусмерти напугал. - Она покачала головой, и в гневе она была точной копией своей покойной, вспыльчивой матери. - Ну? Могу я зайти?

- «Что ты здесь делаешь, Скутер?

- Я уже не та маленькая девочка…

- Нет, конечно. Сколько времени прошло?

- Ты имеешь в виду с тех пор, как я жила здесь с тобой? Или с тех пор, как ты перестал со мной разговаривать?

Эрнест вздохнул. - Заходи… Ника. И добро пожаловать домой.

Глава 4

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Ника прислонилась поясницей к каменной столешнице. Ее взгляд блуждал по кухне, которая осталась такой, какой она ее запомнила: поцарапанные паркетные полы, изношенные за более чем столетие (там, где она раньше играла с куклами, пока бабушка суетилась, готовя ужин); открытые шкафчики, в которых красовалась красивая посуда и стеклянная посуда (не было видно большого стакана с Питером Пэном, ее любимого, который она когда-то получила в подарок на акции на заправке); кастрюли и сковородки, висящие на кованой подвесной решетке; стены и лепнина, окрашенные в насыщенные драгоценные оттенки; и фартук в шахматную клетку, на котором, как однажды рассказал ей Папи, он играл в шахматы, но только когда никого не было рядом (Боже, неужели она действительно поверила, что он играл в шахматы на вертикальной поверхности? Сколько ей тогда было лет? Шесть? Семь? И имело ли это вообще значение?).

Нет, не имело. Но воспоминания были теплыми и ностальгическими. Годы, проведённые ею в этом доме, были хорошими.

— Ну, что происходит, Ника? — спросил теперь её дедушка. Он стоял рядом с огромным холодильником, и Ника поняла, что холодильник, по крайней мере, был относительно новым. На самом деле вся бытовая техника была современной — и чёрной. Её бабушка никогда бы этого не одобрила, подумала она. - Это… ну, как минимум, сюрприз.

- Приятный сюрприз? — спросила она.

Он пожал плечами. - Конечно.

- Спасибо, Папи. Но не выгляди так, будто ты так рад меня видеть. Прошло всего пять лет.

- Я никуда не уезжал.

- Было бы неплохо, если бы ты навестил меня.

- Ты же была в Техасе…

- Это же не обратная сторона Луны.

Он перенес вес с одной ноги на другую, скрестив руки на груди. С его серебристыми волосами и загорелой кожей, в чиносах и рубашке с воротником под лимонно-зелёным свитером с V-образным вырезом он выглядел так, будто только что сошёл с обложки рекламы Ральфа Лорена.

Все тот же старый Попай, подумала она.

Он не был биологическим дедушкой Ники, поэтому, чтобы у девочки не было сразу трёх «дедушек, - родители сказали ей называть его «Папи» — так по-испански называют дедушку, ведь отец Ники был испанцем. Однажды утром, когда ей было четыре года, вскоре после того, как умерли её родители и её опекунством занялись бабушка с дедушкой, Ника смотрела телевизор и наткнулась на серию «Попай-моряк. - Ей показалось, что старый моряк чем-то напоминает Папи с его сильным подбородком и озорной улыбкой. Но главное, Попай звучал фонетически как Папи (по крайней мере, в её детском воображении) — и с тех пор он для неё и остался Попаем.