Умрет ли она? Сможет ли оно поймать её, изнасиловать, а потом тоже отрезать ей голову?
Такого не бывает в реальной жизни. Такое бывает в фильмах и кошмарах.
Но это действительно произошло, потому что это происходило.
Она должна была умереть.
И это как-то забавно, такая ирония, не находишь? Ты приехала во Вьетнам, чтобы сбежать от убийцы, а теперь тебя преследует кто-то ещё хуже. Знаешь, как говорят: из огня да в полымя.
Ника хотела закричать, но не могла. Её лёгкие казались проколотыми пляжными мячами, которые подожгли. Каждый вздох обжигал ей горло. Она могла без особого труда пробежать пять миль, но вдруг не могла проползти даже сто ярдов на руках и коленях, не чувствуя, будто грудь вот-вот разорвётся. Это страх мешал ей физиологически? Или под землёй меньше кислорода—?
Какая разница! Ты же вот-вот умрёшь! Разве не стоит думать о чём-то более важном? Например, как неумереть? Потому что, может быть, всего лишь может быть, ты сможешь уйти от той твари, что гонится за тобой. Может, тебе удастся вернуться на поверхность. Может, она не пойдет за тобой. Может, она уже перестала преследовать тебя—
Впереди налево открывался проход.
Ника оглянулась через плечо.
Теперь из её губ вырвался крик — пронзительное «Ваа!, - которое могло бы исходить от маленькой птички, внезапно забывшей, как летать, прямо в полёте.
Чудовище было прямо за ней, его округлые, мускулистые плечи заполняли весь туннель.
Не задумываясь, Ника бросилась в новый проход, в спешке задев спиной низкий потолок и ударившись локтями о стены. Она оказалась в комнате, где женщина смотрела на неё с полным изумлением.
— Помогите мне! — выпалила Ника, падая рядом с ней и не сводя глаз с входа в комнату.
Тварь появилась на пороге, её зловещие глаза метались между Никой и женщиной. Время как будто замедлилось, и всё стало более ярким: стук сердца, кровь, пульсирующая в голове, кислый привкус страха во рту… и, прежде всего, отвратительное существо, ползущее в комнату на четвереньках, а затем выпрямляющееся во весь рост.
Оно было ростом с человека. И когда оно стояло там на двух ногах, выпрямившись, Ника подумала, что это и вправду был человек. С его спутанной коричневой гривой, обнажённой и покрытой жгучей щетиной верхней частью тела и грубо сшитыми набедренниками из тигровой шкуры оно представляло собой отвратительную пародию на Дэвида Ли Рота в его ранние дни в группе Van Halen. Однако оно было не гибким и стройным, а массивным и компактным, с широкой грудью и тазом, а также короткими конечностями, обтянутыми упругими мышцами. А его лицо… о, Боже. Положительный лоб с костлявыми бровями сдавливал и искажал всё, что находилось ниже. Глубоко посаженные глаза были расположены слишком далеко друг от друга. Плоский и морщинистый нос был слишком широким. Ухмыляющийся и выпяченный вперед рот был слишком широким, что ещё больше подчеркивалось приплюснутым подбородком. В нём всё было просто не так, но, пожалуй, больше всего поражало то, как его большая голова, казалось, прямо опиралась на плечи, выпячиваясь странным образом, словно пытаясь вглядеться вдаль.
Хотя Ника была уверена, что это не человек, сходство черт лица было достаточным, чтобы сделать его инородность ещё более отвратительной и жуткой, и это вызвало новую волну ужаса.
— Что это? — прошипела она, едва осознавая, что задала этот вопрос.
— Давно потерянный двоюродный брат, — ответила женщина рядом с ней.
Глава 18
КОНЕЦ ДОРОГИ
Кровавый след тянулся от входного шахтного ствола к люку и далее за его пределы. Это объясняло, почему Эрнест не встретил раненого человека — или существа, если верить тому, что рассказал ему Клод. Оно продолжало двигаться по этому уровню, пока он находился на нижних уровнях.
Тянуло Скутер за собой за волосы? За лодыжки? Она бы никогда не пошла с ним добровольно, а он не хотел верить, что она мертва, поэтому ему оставалось только предположить, что она была без сознания.
Он быстрее пробирался на локтях по узкому чёрному туннелю, держа в одной руке «Кольт» калибра .380, а в другой — фонарик. Ярость гнала его вперёд с безрассудной стремительностью — ярость и, как ни странно, удовлетворение.
Где-то впереди, во тьме, ждал противник. Не невидимый трус, прячущийся в камерах, а тот, с кем он мог сразиться лицом к лицу.
Он тренировался именно для этого.
Он был лучшим в этом деле.
Возможно, ему не доставляло удовольствия возвращаться в эти туннели, чтобы забрать останки некогда близкого друга. Это была тягостная и мрачная работа. Но это… это было другое. Это была охота, и, черт возьми, он действительно получал от этого удовольствие… по крайней мере, часть его — та сумасшедшая, ублюдочная часть, которую он оставил в той стране, когда вернулся в Мир.
Туннель стал шире, позволяя ему продвигаться вперёд, пригнувшись. Ему следовало сосредоточиться на том, что он найдёт в конце туннеля, но его мысли всё время возвращались к Нике. Если эта чёртова тварь что-то с ней сделала, если она убила её…
Но Эрнест снова не позволял себе в это верить. Он безмерно любил свою внучку. Она дала ему второй шанс стать для неё настоящим отцом — и лучшим, чем он был для её матери, Палак. В 80-е годы он был настолько поглощён развитием своей компании, что почти не уделял времени своей падчерице. По утрам он уже сидел в кабинете и писал код, пока она не уходила в школу, и оставался там, когда она возвращалась домой. Он редко ужинал с Нити и Палак за обеденным столом, предпочитая есть за своим рабочим столом.
Для него выходные ничем не отличались от будних дней, и он держал дверь своего кабинета закрытой, чтобы его не беспокоили. Он был эгоистичным козлом, который ставил стремление к успеху выше благополучия своей семьи. Неудивительно, что Палак даже не попрощалась с ним, когда уезжала в университет. Он вспомнил, как однажды в субботу вечером вышел из кабинета на ужин и спросил Нити, где Палак, а Нити ответила ему, что Палак съехала неделю назад.
Когда несколько лет спустя Палак погибла в Национальном парке Денали, и Нити сказала Эрнесту, что хочет взять Нику на попечение, он категорически возразил.
- Мы должны взять её к себе, Эрни, — настаивала Нити холодным весенним утром на следующий день после того, как Эрнест вернулся с поисковой операции в Аляске.
- Мы не можем, дорогая, — сказал он, затягиваясь одной из своих «Уинстонов. - Она не наша.
— Она наша внучка. Она наша кровь.
— Ей четыре года. Четыре. Помнишь, каково это — когда по дому бегает ребёнок?
— А ты помнишь? — резко спросила она.
- Послушай, — сказал он, игнорируя укол в адрес своих родительских навыков или их отсутствия, — мы уже это обсуждали. Мы уже не молоды. Это наше время. Как мы будем путешествовать? Ты всё время говоришь о том, чтобы вернуться в Европу. Мы не сможем этого сделать, если возьмём Нику к себе. Мы никуда не сможем поехать, если возьмём её к себе.
- Мы не отдадим её незнакомцам! Боже, я не могу поверить, что ты даже об этом думаешь.
- Пусть тогда родители Джона заберут её, — сказал он, хотя и знал, что родители Палак не справятся с этой задачей. Отец Джона два года назад перенёс инсульт и нуждался в круглосуточной уходе, а мать Джона была продавщицей с небольшим доходом, работавшей полный рабочий день в универмаге.
- Если бы они могли, я уверена, они бы это сделали, но они не могут, и ты это знаешь. - Нити наклонилась вперед, её тёмные глаза блестели вызовом. - Эрни, это то, что ты должен сделать, хочешь ты того или нет. На войне ты бы сделал что угодно для парней из своего взвода, я права?
- Не заводи разговор о войне, — резко отрезал он.
- Ты бы так поступил. Я знаю, что ты бы так поступил. Я слышала, как ты о них говоришь. Ты бы сделал для них что угодно. Ты бы отдал за них жизнь. Я не прошу ничего такого; я просто прошу тебя уделить немного времени нашей внучке, которая потеряла родителей. Может, даже подарить ей немного любви, если у тебя хватит. Разве ты не можешь этого сделать, Эрни? А если не можешь сделать это для Ники, то сможешь ли сделать это для меня?
