— Чего тебе, Малинина?

— Где Тимур?

Вопрос банальный, особенно от меня — человека, который две недели подряд видел его только с ребенком. Но для него этот вопрос — как соль на живую рану. Глаза вспыхивают злым блеском, губы сжимаются в тонкую полоску. Таким злым и будто обезумевшим он был всего однажды — когда в клубе увидел синяки на теле своего ребенка.

— У матери, — цедит сквозь зубы.

Значит, угадала… Больше причин, почему Тимура сегодня здесь нет только одна.

— Она вернулась?

— Да. Сегодня с утра. Забрала его и уехала.

— Вы так просто отдали его ей? — шепчу в шоке. — Ему же там…

— Я знаю, Кир, — серьезно произносит он, впервые назвав меня по имени. До этого было веселое «Малинка», «Кириешка», а тут… Кира. — Не отпустил бы — сделал только хуже.

Я… разочарована? Надеялась, что он боролся до конца, а в итоге так легко отпустил?

— Ты же не оставишь его им? — спрашиваю сдавленно, боясь услышать ответ.

— Нет, — чеканит. Сжимает до белых костяшек кулаки. Злится. На себя, на обстоятельства. — Я хочу его забрать. И заберу. Час назад написал заявление в соответствующие органы.

Сколько же времени будет идти это разбирательство?..

— А деньги предлагал?

— Предлагал, — выплевывает, отворачиваясь к окну. — Не взяла.

— Странно… Как ребенка сплавить — ей легко. А вот взять деньги и отказаться от него — нет.

Что движет людьми?

Ренат поднимает ладони, медленно проводит ими по лицу и тяжело вздыхает. Плечи опускаются.

— Я пообещал ему, что не отдам, а в итоге… отдал. Так паршиво, аж напиться охота.

— Отставить депрессивный настрой! — стучу кулаком по столу. — Ты сделал всё, что мог. Наверное. Не знаю. Но один твой поступок, то, что ты уже хочешь вернуть сына, — это о многом говорит. Тимур умный мальчик, он всё поймет.

— Умный, — кивает. — И понимающий. Я его не предам.

Я поднимаюсь со стула, подхожу и обнимаю его — крепко, по-настоящему, как держат тех, кто на грани.

— Всё будет хорошо. Ты справишься. Если надо — я помогу.

— Замуж за меня пойдешь для опеки? — усмехается краем губ.

Ну вот, оживает. Уже глупо шутить начинает.

— Для усыновления достаточно и одного человека, — хмыкаю. — По опыту знаю.

— Чёрт, точно.

Звучит так, будто он даже разочарован, что мы не поженимся.

Я тихонько смеюсь, ладонью приглаживаю его волосы, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

— Вы хороший папа, Ренат Николаевич.

— А сказала бы, что лучший, уже бежала бы домой, получив выходной.

— Ренат Николаевич, вы лучший папа!

— Поздно. Сама не догадалась — иди работай.

— Узнаю вас, — отлипая от него, спешу к столу. Но не на выход — плюхаюсь на диванчик, на котором всегда тусил Тим, раскрашивая или играя. — Сегодня посижу с вами. Составлю компанию.

Так одиноко без этого мальчишки… Хоть сама сиди и плачь.

— Я надеялся, что побуду один после двухнедельной суеты, — бурчит он, но голос у него усталый, не злой.

Он говорит так, будто хочет отдыха. Но я же знаю: уйду — начнет себя изнутри есть, совестью давиться. Что отпустил малютку.

— Не надейтесь, — скидываю туфли, устраиваю ноги на диване и вытаскиваю рабочий планшет. — Придется терпеть.

Сегодня я не оставлю вас одного, Ренат Николаевич.

Спустя несколько дней

Барабаню пальцами по столу, и ловлю себя на том, что иногда задерживаю дыхание. Жду звонка от Нестерова. Четыре дня уже прошло с момента передачи заявления. Мы подсуетились, занесли куда надо — процесс вроде бы ускорился. Лишь бы малыш меньше жил в семье этих… дегенератов.

Обещали информацию через три дня. Прошло четыре. Сидеть на месте не могу — стул жжёт.

Мысли всё время о Тимуре. Как он там? Кушает ли нормально? Не забывают ли укрывать? Укладывают ли вовремя? Ночник включают? Он же темноты боится… А молоко? Ему же надо тёплое, не холодное, правильно подогретое.

Телефон вздрагивает в кармане — я вместе с ним. По спине бегут мурашки. На экране — Нестеров.

Подхватываю трубку так резко, что она едва не выскальзывает из пальцев, прижимаю к уху.

— Да? — спрашиваю, и сам слышу, как в голосе скребётся нетерпение.

— Привет, я с новостями. Процесс запустили.

Выдыхаю. Это не то, что я мечтал услышать, но и это — уже что-то. Хотел чего? Чтобы сказали: выезжайте, забирайте сына? Так не бывает.

— Следователь сам соберёт характеристики у соседей. Наша ему не нужна. Он верит, что она настоящая, но исключить фальсификацию не может, — ровно произносит Нестеров.

Понимаю.

— Я чем-то могу помочь?

— Попроси записи у консьержки. В тот день, когда она притащила ребёнка и сбежала. И ещё желательно несколько фрагментов за последние две недели, где видно, как вы заходите домой. Чтобы были основания для жалобы: оставила ребёнка у незнакомого мужчины и свинтила.

— Не у незнакомого. Я его отец, — хмурюсь, слова царапают горло.

— Это мы позже приложим к делу, — спокойно отвечает он.

— Ладно, понял. Что-то ещё?

— Да. Есть две плохие новости для тебя.

Меня будто выворачивает. Мысленно готовлюсь к тому, что мне его не отдадут. Но принять не могу. Скажите, что этого не будет?

— Какие?

— Первая: ребёнка изъяли. До разбирательств направили в детский дом.

Сердце в кашу. Будто сорвалось с крыши и шмякнулось о бетон — в лепёшку. Желудок сводит, пальцы леденеют. Вижу Тима перед глазами — маленький среди толпы чужих, громких детей, где каждый толкается локтями, где чужие руки и чужие голоса.

А он же скромный! Забитый, блин!

— С одной стороны, это хорошо, — продолжает Нестеров. — Дело пошло. Но тебе как отцу… тревожно будет, это понятно.

Я уже сижу как на иголках, стул превращается в ежика.

— Вторая новость… — он запинается, — на момент изъятия ребёнка…

Тишина разрастается, как чёрная дыра. Я не хочу слышать дальше, но мне надо.

— На нём были синяки, — договаривает он.

Ладони сами сжимаются в кулаки так, что хрустит кожа. Зубы впиваются друг в друга, скрежещут. В висках стучит.

Тварь. Что за тварь эта Алина? Сама ударила? Или развела руками, пока её хахаль поднимал руку на моего сына?

— И хоть это прозвучит эгоистично, — осторожно говорит Нестеров, — но это поможет делу. Очень поможет, ускорит.

— А если она скажет, что это я его бил, пока он был у меня?

— Вероятность есть, но я не думаю, что она сделает это. Кто признается суду, что бросил ребёнка на две недели? За такое прав не лишают, особенно, когда ребёнок сыт, здоров и сидит с кем-то, но выносят предупреждение, если ты подашь жалобу. Второй косяк может стать решающим. По-хорошему, тебе сразу надо было позвонить мне и обратиться в ПДН.

Может быть. Но я с детьми дела не имею. Я даже не знаю, как расшифровывается ваш этот ПДН!

— Просто доверься мне и не переживай. У меня два сильных специалиста по таким делам, девяносто процентов дел мы выигрываем.

— Я понял, — выдавливаю я. — А где Тим сейчас? Я могу к нему съездить?

— В десятом детском доме. Скорее всего тебя не пустят: ты не являешься родственником. Нужны документы и разрешение. По обычному ДНК-тесту ну пустят.

— Как всё заморочено… — выплёвываю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я могу попробовать выбить разрешение. Но это не на день и не на два. Неделя, может полторы. Есть вероятность, что его дадут только под конец дела.

— А что делать? — выдыхаю. — Делай. Мне надо с ним увидеться.

Последний наш разговор не выходит из головы. Я обещал — и исполню, чего бы это ни стоило.

— Пап… — Тимурка выходит из ванной. Уже не плачет, но глаза всё ещё блестят, а щёки красные, как после мороза. От голоса матери за дверью и резкого пинка дверь дрожит, а он вздрагивает всем телом. У меня внутри всё холодеет. Я отключаю телефон и стараюсь понять, как поступить: по совести или по закону.