Листаю мессенджер — была «онлайн» два часа назад. Пишу: «Ты где?», «Ты скоро?», «Ира, ответь».

Я же удрала от Лазарева так спешно только потому, что волнуюсь за эту козу и чувствую себя немного виноватой. Я уделяю ей мало времени, и всё из-за работы. Вечерами стараемся залипать перед телеком с попкорном или играть в настолки. Но последние дни — какие-то слишком нервные: новая работа, новый коллектив, новое… дурное начальство.

И это я не только про Лазарева.

Переступаю порог квартиры, ногой сбрасываю кроссовки, сумка летит на тумбу.

Ну я сейчас ей устрою!

Хожу из комнаты в комнату. Балкон закрыт. Обед на месте, даже не тронут. В её комнате кровать застелена. Пустота.

Зараза, где тебя черти носят? Мне уже звонить в полицию?

Сажусь на край дивана и представляю, как она должна войти: хлопнуть дверью, крикнуть «Я дома!», швырнуть рюкзак в стену.

Вдох, выдох. И как по сценарию — дверь хлопает так, что дрожит зеркало.

— Приве-ет! — кричит Ира из прихожей, запыхавшаяся, будто бежала наперегонки с ветром.

Я срываюсь в коридор. Где мой ремень, а? Вот он, моральный, невидимый, уже в руке.

— Ты телефон почему не берёшь? — голос получается не строгий, а сорванный. Внутри — смесь злости и облегчения.

— Сел, — мгновенно отвечает она. Поднимает ладонь с телефоном и черным экраном. — Я в трамвае была, там толпа, я… — Она косясь глядит на меня, ловит мой страх и морщину между бровями, и лицо её смягчается. — Я в порядке. Честно.

— Я десять раз позвонила.

— Десять? Ого, рекорд. — Она пытается улыбнуться. — Сорян.

Мы зависаем на секунду в коридорной тишине. Я стягиваю с неё рюкзак — тяжёлый, как чужой груз, — и бурчу:

— Руки мой. Чай будешь?

— Я… да. Можно. Я голодная, как волк, — тянет она, смешно втягивая носом воздух, будто уже нюхает котлеты, которых нет.

Пытаюсь не злиться, хотя внутри всё кипит.

Я не хочу быть контролёром и портить жизнь малявке. Она редко когда перегибает палку, поэтому злиться смысла нет. Надо принять, что с ней всё хорошо. И… на всякий случай поставить в телефон GPS. Чтобы знать всегда, где она. Сейчас время неспокойное! А она по темноте в четырнадцать по улицам шарахается!

На кухне щёлкает кнопка чайника. Хорошо, что закипает он, а не я.

— Где была? — спрашиваю попутно, ставя кружки.

— Да в гостях. Ты как написала, что задержишься, я думаю: чего дома тухнуть? — жестикулирует она, шаркая пятками, как маленькая. — Мы с ребятами собрались, сходили на пляж. С мальчиком одним познакомилась. Такой крутой-оой, весь в татушках.

— Понравился, что ли? — улыбаюсь краешком губ. Отпускаю напряжение на миллиметр.

— Татушки были классные! — широко раскрывает глаза, показывает ладонями на предплечья, как будто рисует их в воздухе. — Прям такие… как комиксы, но взрослые.

Ох уж эти девочки…

— Я же ещё маленькая, — добавляет, пожимая плечами. — Зачем мне эти парни?

— Правильно, — киваю. — Надо закончить школу, поступить на любимое дело. А там уже можно и кутить. Водичка тёплая?

— Хорошая.

Делаю чай, разливаю кипяток по пакетикам, пока сестрёнка сбегает в ванную, умыться.

Сходить что ли куда на выходных? Мы давно вдвоем никуда не выбирались. Пляж — отличная идея. Поиграем в волейбол, утоплю её где-нибудь.

— Слушай, — Ира появляется в дверях кухни, волосы немного влажные от быстрого умывания, — а как ты смотришь на то, чтобы я поехала в лагерь?

— В лагерь? — переспрашиваю, ловя себя на том, что это даже приятно. Лагеря — это всегда музыка, костры, свежий воздух, чтобы из головы выветрилось всё, и город отлип. — Класс. Какой? Когда? Где он? Через кого? Сколько стоит?

Да я только рада буду, если она потусит и найдёт новых друзей!

— Ну это… — она чешет затылок и делает вид, что вспоминает. — По творчеству. Арт-лагерь. На пару недель, у них там мастер-классы, поездки и… ну, Лера ездит, говорит, супер.

— Какая Лера? — хмурюсь. Я не помню никакой Леры.

— Ну, из параллели. С короткими волосами, вот. — Она машет рукой у своих длинных волос.

— Ссылку кинешь? Программу? Как лагерь называется? — принимаю эту идею с энтузиазмом. Надо договоры, список вещей, оплатить вовремя, медсправки.

— Ща… — Она лезет в карман, достаёт телефон, глядит на чёрный экран и морщится. — Он сдох. Я тебе потом скину, ладно? Просто надо решиться. Они места быстро разбирают.

— И где договор подписывать? Как обычно? С родителем? Медсправки какие-нибудь?

Мне вообще будет классно, если она поедет в лагерь. Зная, что она под присмотром и кайфует, я смогу спокойно работать. И не дёргаться каждые пять минут.

— Ну… — Она опускает взгляд, ногтем ковыряет невидимую соринку на столе. — Там можно онлайн. Я особо не шарю, мне только цену сказали. Тридцать тысяч.

Хм. Найдём. Я откладывала понемногу с каждой зарплаты. Что не сделаешь ради счастья ребёнка?

— Хорошо, поедем в лагерь, я не против. Только скинь название, я зайду на сайт, всё гляну, оплачу.

— Да я сама могу! — встрепенулась. — Онлайн всё сделаю.

— Ир, — я прищуриваюсь и выдыхаю, чувствуя, как внутри щёлкает тревожная лампочка. Что-то это всё подозрительно. — Мои подписи всё равно нужны будут. Щас доедим, поставишь на зарядку и всё мне скинешь.

— Хорошо, хорошо… — Она поднимает руки, будто сдаётся. Но как-то расстроенно, губы в ниточку.

Всё ясно.

— Вот скажи, зачем ты мне врёшь?

— Чего? — Она подпрыгивает на стуле, второй раз за вечер. — С чего ты взяла?

— Ну, не неси глупости, ты врать не умеешь, — морщусь. Сердце уже подсчитывает варианты, мозг готовит выговор.

— Ладно! — выпаливает, как будто скинуло тяжесть. — Я хочу тату. И мне нужна твоя подпись. Поэтому и лагерь. Потому что ты… — она растягивает «ты», как резинку, — иначе не подпишешь.

На секунду подо мной всё проваливается. Миг — и я ловлю себя за край стула.

— Тату, — повторяю в шоке. — Сколько тебе лет?

Вопрос глупый, я знаю её возраст до минуты рождения, но мне нужно, чтобы она это произнесла.

— Четырнадцать, — голос ровный, уверенный — и той уверенности пять минут назад не было.

— А тату у нас по закону со скольки? — Слышу, как во мне включается тот взрослый, которого она терпеть не может. — Правильно, с восемнадцати.

— Да мне тот парень сказал, что можно с разрешением, — она оживает, глаза загораются. Вот оно. Повелась на речи пацана. Запала. — Ему самому шестнадцать. И у него уже несколько татуировок. И родители ему разрешили!

— А я тебе — нет.

— Да почему? Мастер норм! У него портфолио, и…

— Нет, — чеканю. Никаких компромиссов. В её возрасте надо залипать в компе, а не делать татушки.

— Да почему?! — голос взвивается, щеки наливаются краской.

— Это будет ошибкой.

— Разве ты не говорила, что каждый должен свои шишки сам набить?! — она кивает, будто ставит мне шах и мат.

— Но не те, из-за которых ко мне могут прикопаться и забрать тебя обратно в детский дом! — вырывается слишком резко. Я сразу понимаю: перегибаю. Но тату в четырнадцать — перебор. Придёт проверяющая, увидит эту вакханалию — и дальше что? Сочтёт меня плохим родителем? Я не имею права так рисковать.

— Отмазки, — шепчет она. Стул скрипит, отодвигается резко. Встаёт, бежит на выход из кухни.

— Куда пошла? Мы не договорили!

— Да ну тебя! — бросает через плечо, оставляя меня на кухне одну.

Вот и поговорили…

Осадок на душе делает утро просто ужасным.

Ком в горле, глаза тяжёлые, как будто не спала вовсе.

Вчерашняя ссора с малявкой не даёт покоя: перед сном крутила в голове тысячи вариантов, подбирала слова, репетировала интонации, а в итоге так и не придумала, как с ней говорить, чтобы не взорваться и не обидеть ещё сильнее.

Она подросток. С такими в сто раз сложнее, чем со взрослыми. Они же как маленькие ураганы: упёртые, как бараны, и при этом хрупкие, обидчивые.