— Кажется, ты мне всё-таки пригодишься, сенатор.

Костры и факелы озаряли сумерки, словно рой светлячков, рассыпанный по римскому лагерю. Внутри загона для лошадей Паво помог Фелиции спешиться, пока Сура скармливал охапку сена своему коню.

— Он видел нас, клянусь! — повторила Фелиция.

— Зачем ему позволять нам сбежать? — ответил Паво, гладя её по волосам, чтобы успокоить. Потому что он ведет игру, потому что он всё еще контролирует ситуацию. Паво вздрогнул и отогнал назойливое сомнение прочь.

Фелиция покачала головой.

— Я никогда не видела человека настолько… одержимого. Он пойдет на всё, Паво, на всё что угодно. Я видела, как он расправился с теми горожанами. Он был беспощаден…

— Забудь о нем, — сказал он, отчаянно пытаясь выбросить образ Драги из собственной головы. — Ты здесь, ты в безопасности.

Она отстранилась от него, голос её сорвался.

— Я одна, Паво. Кроме тебя, у меня никого нет. — Она подавила рыдание.

Увидев это, Сура понимающе кивнул Паво и увел лошадей к кормушке, оставив их наедине.

Паво снова повернулся к ней, сердце щемило от боли.

— Твой отец с радостью отдал бы жизнь, лишь бы с тобой ничего не случилось, Фелиция.

— А теперь и он, и Курций — лишь воспоминания, — прохрипела она.

Он снова прижал её к себе.

— У тебя есть я, Фелиция. Я не успокоюсь, пока ты не будешь в безопасности, вдали от этой войны.

Она подняла на него взгляд; глаза покраснели, лицо блестело от слез.

— Я не могу отомстить за смерть отца, но убийца моего брата разгуливает на свободе, в стенах этого лагеря.

Сердце Паво упало.

— Мне плевать, что со мной будет, — продолжила она, и губы её искривились, обнажая стиснутые зубы. — Я должна отомстить, чтобы дух Курция обрел покой. Авит должен заплатить!

Он схватил её за плечи и встряхнул.

— Фелиция! — рявкнул он.

Глаза её расширились от шока, словно этот тон вывел её из транса.

Паво пригвоздил её взглядом.

— Ты видела мощь готской армии? Когда они пойдут на нас войной, — когда Драга решит, что время пришло, проскрипел голос сомнения в его голове, — тогда каждый, каждый в этом лагере окажется во власти их мечей. С новой луной, — он обвел рукой римский лагерь, — каждая душа в этих стенах может стать падалью.

Она кивнула.

— Некоторые это заслужат.

Паво вздохнул.

— Тогда позволь грядущей битве решить, кому жить, а кому умереть, прошу тебя! Сделай это ради меня?

Она закрыла глаза и сглотнула подступающие слезы. Время словно замерло. Наконец она кивнула.

Паво почувствовал, как сладкое облегчение разливается по венам.

— Ты поступаешь правильно, — твердо сказал он. — А теперь, ради Митры, умоляю, уезжай отсюда сегодня же, в Константинополь. Всё, что к югу от лагеря — твердыня империи, ты не встретишь готов. — Он вложил свой кошель ей в руку. — Здесь достаточно монет, чтобы снять комнату; иди к Вибию, хозяину доходного дома у ворот Сатурна. Он порядочный человек… ну, лучше многих.

Она глубоко вздохнула, успокаиваясь, и поморгала, смахивая слезы.

— Значит, в конце концов, я должна все бросить и позволить готам свершить месть за меня? — криво усмехнулась она, принимая кошель. Но затем, наконец, кивнула. — Да, наверное, отец и Курций хотели бы этого.

— Я знаю, что хотели бы, Фелиция. Я не знал Курция, но твой отец, бывало, смотрел на меня взглядом, острым как зазубренный клинок. — Он замолчал, покачал головой и вскинул бровь. — Ты была для него всем. — Он перехватил поводья гнедого жеребца и вывел животное из конюшни. — А теперь скачи; скачи и не останавливайся.

Она посмотрела ему в глаза.

— Узнай для меня правду, Паво, умоляю тебя.

Он кивнул.

Она обняла его за плечи, он обхватил ладонями её талию, и их губы слились. Несмотря на её измученный вид, запах Фелиции для Паво по-прежнему был сладок, как мед, а растрепанные янтарные локоны казались шелком, щекоча его обнаженные руки. Наконец они отстранились друг от друга.

— Теперь скачи, — настоял он, помогая ей сесть в седло. — Когда все это закончится, я приду за тобой.

Она посмотрела на него с тоской. Он сглотнул тяжелый ком в горле.

Вдруг на её лице проступила полуулыбка, пробиваясь сквозь печаль. Впервые за долгое время она выглядела точь-в-точь как та озорная, беззаботная девчонка, в которую он влюбился.

— Чертовски на это надеюсь, — подмигнула она, подавляя рыдание, — иначе тебе не поздоровится.

С этими словами она пустила коня в галоп, прочь через римский лагерь, к Южным воротам.

Паво смотрел, как янтарные волосы пляшут у неё за спиной, и понял, что её улыбка была заразительной.

Затем, когда стук копыт жеребца стих, он услышал отрывистые команды офицеров и лязг железа; судя по тому, что они с Сурой видели в готском лагере и готовности врага к битве, по всему римскому лагерю при свете факелов шли дополнительные боевые тренировки и отработка строя. Улыбка исчезла с его лица.

Каждая душа в этих стенах готовилась встретить гнев Змея.

Стояла глухая ночь, но разум Паво не знал покоя. Он поднялся с койки, чтобы отпить из бурдюка, затем направился к выходу. На мгновение он задержался, оглядывая палатку и бросая завистливый взгляд на храпящих солдат — в отсутствие Кводрата Сура храпел громче всех, — а затем выскользнул в ночь. До рассвета оставалось недолго, понял он, глядя на растущую луну. Воздух был свеж, вовсю стрекотали сверчки. Он дышал глубоко и медленно: вдох через нос, задержка дыхания на счет четыре, выдох через рот — в надежде, что это упражнение утихомирит вихрь тревоги в голове. И это помогло, но лишь на миг, пока он не вспомнил, что этой технике его научил Драга. Он отогнал мысль с тихим рычанием.

Он увидел здоровяка Зосиму, Феликса и Кводрата, сидевших у костра; троица негромко беседовала, рассеянно поджаривая хлеб на огне. Сон явно избегал и их.

— Не спится, солдат? — раздался из тени знакомый голос.

Паво обернулся и увидел Галла. Трибун стоял, глядя на луну. Его осунувшееся лицо было наполовину освещено, а рука сжимала маленького деревянного идола Митры.

— Ни на миг, командир.

Галл сухо усмехнулся и перевел взгляд с луны на Паво.

— Не припомню, чтобы я вообще спал, когда опасность была так близко.

Паво молча кивнул, вспоминая слухи, ходившие среди легионеров. Говорили, что Галл спал редко — независимо от наличия опасности, — мучимый кошмарами, от которых просыпался с криком, зовя какую-то женщину. Он подумал о своем собственном повторяющемся мучительном сне об отце и утраченной истине, которая наверняка была погребена вместе с пеплом сенатора Тарквития в руинах Маркианополя. У каждого свои беды, понял он, но одна была общей для них обоих.

— Тебя все еще мучает мысль о нем, верно? Сальвиан, Драга, Змей, — спросил Галл, словно придя к тому же выводу.

Паво кивнул.

— Да, мучает, и мне стыдно. Когда-то я считал, что разбираюсь в людях.

Галл повернулся к нему с печалью в глазах.

— Эта тварь одурачила нас всех, Паво. И не только легионы; похоже, он годами пировал и вел дела с лучшими людьми империи, и все они видели лишь харизматичного человека и прекрасного оратора, — он фыркнул. — Траян говорит, некоторые сенаторы, посещавшие лагерь в последние недели, готовы божиться, что он был истинным римским патриотом.

— Что ж, возможно, я найду в душе место для жалости к ним — либо когда все это закончится, либо когда буду гулять по Элизиуму, — пробормотал Паво.

Галл вскинул бровь.

— Вижу, год в строю высушил твою душу до дна.

— Так точно, — ответил Паво, потирая пальцем медальон-фалеру и думая о седом Крито, — еще один закаленный ветеран с печальной историей.

Галл кивнул в сторону костра, где Зосима как раз был на середине байки о том, как застукал брата жены за романтическим вечером с козой.

— Я буду рад, что они в одном строю со мной, когда начнется.