Паво посмотрел на друга, затем оглянулся на группу людей с расширенными глазами и полными сомнения лицами позади него. В горле пересохло, когда он почувствовал, как на него обрушилась тяжесть ожиданий: вся полусотня смотрела то на него, то на деревню. Он взвешивал в уме следующий шаг, и вырисовались два варианта: идти на деревню или ждать здесь до рассвета. Затем он вспомнил слова Галла.

«Иди в деревню, разберись с этим бардаком, а потом возвращайтесь в форт, Паво. Но, клянусь Митрой, делай это быстро. Ибо я боюсь, что в траве притаилась змея, и она готова напасть».

Если подозрения Галла верны, то ожидание рассвета может стать фатальной ошибкой, понял он, так как любые бродячие всадники мятежников могут изрубить пятьдесят легионеров, изолированных на такой открытой местности. Он поднял глаза на свою полусотню.

— Нам стоит отложить это до утра, — сказал Крито, прежде чем Паво успел заговорить. — Тогда мы лучше разглядим место. Кроме того, мы все устали и голодны — нам нужно отдохнуть.

Паво резко повернулся к нему, разозленный вмешательством ветерана, но также встревоженный его решительностью и уверенным тоном. И все дружки Крито кивали, бормоча слова согласия. Сердце Паво сжалось. Возможно, ветеран прав; несмотря на совет Галла, земля вокруг Истриты казалась пустынной, а эта чаща предлагала хоть какое-то укрытие; может быть, переждать здесь до рассвета — более безопасный вариант.

«Нет, — настоял он мысленно, — Галл пробыл здесь дольше, чем Крито или кто-либо другой в полусотне, и он куда более опытный солдат».

Он почувствовал, как сердце загрохотало, пока он пытался подобрать слова аргументов для немедленного марша на деревню. Язык казался раздутым, как сырая буханка хлеба, а губы — словно сухая, тугая веревка.

— Мы должны идти на деревню, чтобы… — начал он, но колючее сомнение в груди сдавило слова.

— Чего? — перебил его Крито, приставив ладонь к уху и преувеличивая то, насколько плохо он расслышал.

Паво отвернулся; шею жгло унижение, и он сделал вид, что рассматривает деревню. В этот момент в голове всплыли слова Сальвиана, и он увидел в мыслях спокойное, невозмутимое лицо посла. «Вдохни через нос, медленно. Наполни воздухом легкие…» Паво сделал это, уверенный, что этого будет недостаточно. Но он почувствовал, как сердце снова замедлилось, а кровь потекла по жилам теплее и ровнее, дрожь в конечностях утихла. Он повернулся обратно к полусотне.

— Мы идем на деревню сегодня ночью, — сказал он; слова звучали ровно, а тон стал чуть глубже.

Крито ахнул, покачал головой, затем его губы скривились, обнажая стиснутые зубы.

— Значит, ты пошлешь пятьдесят человек лучше себя на верную смерть… господин! — Последнее слово он выплюнул, как кусок хряща.

Паво почувствовал, как стыд, испытанный мгновение назад, вскипает, превращаясь в гнев, и понял, что его собственные губы кривятся, повторяя гримасу Крито. Первые слова едкой отповеди уже вертелись у него на языке, но тут он услышал новый звон разбитой глины со стороны деревни и увидел, как страх исказил лица солдат его полусотни. Он вздохнул, закрыл глаза и опустил руки по швам. Он сосредоточился, прокручивая в уме свои доводы. Затем поднял взгляд и искренне посмотрел на Крито.

— Я хочу, чтобы каждый из нас вернулся домой как можно скорее, живым и здоровым. Ты прав, Крито, — сказал он.

Крито, казалось, был обезоружен этим заявлением; гримаса исчезла с его лица.

— Поэтому трое из нас проведут разведку в деревне, пока остальные останутся здесь, в безопасности и укрытии. — Он обратился к остальным бойцам: — Ешьте досыта и утоляйте жажду, пока мы не вернемся.

Легионеры переглянулись, проверяя, нет ли несогласных, но не нашли возражений. Паво взглянул на Суру, на лице которого читалось облегчение.

— Габитус, — рявкнул Паво на легионера-жердь, одного из дружков Крито. — Если мы не вернемся по какой-либо причине, если с нами что-то случится, ты должен вернуться в Водинскомбу и ждать встречи с трибуном Галлом и его людьми, когда они будут проходить там на обратном пути из Дардаруса.

Затем он кивнул двум стоящим ближе всего к нему людям.

— Крито, Сура, бросайте щиты и копья; вы идете со мной.

Ворча, Крито подбежал к Суре. Троица двинулась вперед, крадучись и пригибаясь к земле, чтобы оставаться в тени, пока они приближались ко рву, окружавшему поселение. К счастью, готские часовые на сторожевых башнях, похоже, больше интересовались источником шума внутри деревни, чем ночными тенями снаружи. Паво и Сура соскользнули в ров, а затем вскарабкались на земляной вал, прижавшись спинами к деревянному частоколу. Там они бросили быстрые взгляды на Крито, который все еще выбирался из рва, затем на верхний край стены и на ворота деревни. Изнутри донесся еще один хриплый одобрительный рев, сопровождаемый звоном железа о железо.

— Господин! — прошипел Крито.

Паво не обернулся к ветерану, не сводя глаз со сторожевых башен.

— Во имя Митры, Крито, говори тише!

— Господин! — снова произнес Крито, на этот раз полушепотом-полувзгизом.

Паво резко повернулся к нему; Крито был шагах в пяти, пригнувшись у вершины земляного вала, с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Паво проследил за его паническим взглядом и уставился на темную фигуру, надвигавшуюся на них.

Луч лунного света выхватил громадного готского воина с обнаженной грудью, кожа и волосы которого были покрыты черной грязью; в руках он сжимал копье. Паво схватился за рукоять спаты, когда сзади послышались шаги. Он развернулся и увидел еще две темные фигуры, огибающие стены с другого фланга. Паво бросился навстречу ближайшему из них, но гот размахнулся древком копья, как дубиной. Нос Паво хрустнул, и яркий белый свет заполнил его голову.

Его поглотила тьма.

На чердаке дома-хлева в самом сердце Дардаруса Галл стоял на коленях в одиночестве, шепча последние слова молитвы Митре. Он прижимал деревянного идола к сердцу, пытаясь вызвать в памяти призрачный образ давно умершей жены, но умоляя божество легионов дать ему силы идти дальше без нее. Он набрал воздуха, чтобы начать молитву заново, но запнулся, заметив оранжевый отсвет факелов, пляшущий за открытыми ставнями. В этот момент он понял, что молился с середины дня.

«На сегодня хватит», — сказал он себе, поднимаясь. Он сунул идола в кошель, подавляя глубоко запрятанное, жгучее чувство скорби в глазах.

Он сжал челюсти и закутался в свой рубиновый плащ. Затем оглядел деревянный пол и побеленные каменные стены своей комнаты в поисках чего-нибудь, что могло бы отвлечь его мысли. Комната была обставлена скудно: в углу стояла кровать с соломенным матрасом и толстыми шерстяными одеялами. В другом углу, у открытых ставней, находились стул, старый дубовый сундук и стол, на котором стояли кувшин фруктового вина и кувшин воды, а также лежали буханка пшеничного хлеба и миска с вишней. Он поднял кувшин с водой и наполнил оловянную кружку, после чего осушил ее одним глотком. Его взгляд невольно притянуло к ставням и панораме зимней ночи за окном.

Он оперся ладонями о подоконник, обрамленный толстым слоем соломы, и стал изучать открывшийся вид; он заметил, что начал падать густой снег. Готы, укутанные в снежные плащи, брели по широким улицам. Резкая речь местных жителей смешивалась с треском факелов. Свет огней из домов и с улиц города отбрасывал призрачное зарево на отвесный склон горы, образовывавшей северную стену цитадели.

Он криво усмехнулся: устройство жизни внутри стен Дардаруса лишь еще больше развеивало римские заблуждения о быте готов. Да, цитадели не хватало изящества и архитектуры римских городов, но улицы были широкими, а оборонительные сооружения — прочными и хорошо продуманными. Здания, хотя в основном и представляли собой мазанки, сплетенные из прутьев и обмазанные глиной, с толстыми соломенными крышами, были крепкими и надежными, их фундаменты глубоко уходили в скальную породу. Но была одна деталь панорамы, которая особенно притягивала его взгляд: пиршественный зал, где должны были проходить переговоры.