— Сенатор! — Паво в ужасе попятился. Змея приготовилась вонзить клыки в череп Тарквития. Человек умрет, и правда умрет вместе с ним.

Внезапно Паво ощутил тяжесть спаты в руке. Он тут же взмахнул клинком в сторону твари, но змея в последний момент соскользнула с сенатора. С влажным звуком разрываемой плоти клинок рассек шею сенатора Тарквития наполовину. Кровь хлынула из раны, как океан, затапливая пески, пока тело Тарквития не скукожилось и не ссохлось до размера персиковой косточки. Паво смотрел на это, охваченный отвращением. Затем он увидел, как кончик змеиного хвоста скрылся под песком.

Первые жалящие песчинки бури ударили ему в лицо, и Паво вспомнил, где находится. Он метнул взгляд обратно на соседнюю дюну, ища отца.

Но дюна была пуста. Отца не было.

Мысли Паво неслись вскачь. Он набрал полную грудь воздуха и сжал фалеру.

— Если есть правда о тебе, которую я должен знать, я найду её! — прокричал он над пустыми дюнами.

Паво моргнул, осознав, что сидит прямо, мокрый от пота. Свеча догорела, и снаружи все еще было темно. Он потер виски, прогоняя остатки тревоги от кошмара. Затем вздохнул, увидев на соседней койке Суру, храпящего как вепрь, словно завтра будет самый обычный день. Кроме Суры палатка была пуста; очевидно, многим легионерам сон давался с трудом. Он откинулся на койку, решив снова уснуть.

«Похоже, Змей проникает даже в мои кошмары», — он подавил кривой смешок, устраиваясь поудобнее. В этот момент его сонный взгляд упал на темный силуэт у полога палатки. Он шевельнулся? Паво потер глаза, уверенный, что это лишь остатки сна в его голове. Но в его кошмарах кружилось все, что произошло за последние месяцы: всадники Змея, внедрившиеся в орду Фритигерна, действующие под покровом ночи, проскальзывающие в палатки готов и римлян, чтобы перерезать глотки и красть зерно.

Тут фигура скользнула вперед, словно тень, укутанная в плащ с капюшоном. Паника сковала каждый мускул Паво.

Неужели это сам Змей? Призрак в капюшоне и зеленом плаще, тот, кто готовит гибель всему Риму?

Паво попятился на койке, шаря рукой в поисках спаты, вскочил на ноги и направил клинок на фигуру. Но тут он почувствовал сладкий цветочный аромат, увидел хрупкие плечи и изгиб бедер. Он замер с мечом в руке.

— Я собиралась сделать тебе сюрприз и скользнуть к тебе в постель, — прошептала Фелиция, вступая в пятно тусклого света факела снаружи и откидывая капюшон. Затем она позволила плащу упасть с плеч, и ее янтарные локоны рассыпались по спине и груди. На ней была облегающая синяя туника и коричневые штаны. — Я думала, ты обрадуешься мне, но не настолько.

Паво нахмурился, а затем залился краской, осознав, что держит рукоять спаты у паха, а острие замерло возле груди Фелиции.

— Я… о, прости. — Он вложил меч в ножны, и ужасное осознание накрыло его. — Фелиция, мне было тошно думать, что ты могла не выбраться из Дуросторума, но это худшее место, куда ты могла прийти.

— Но я здесь, — ровно ответила она. — Я следовала за колонной, ехала рядом с повозками.

— Значит, мне не стоило учить тебя верховой езде, — с упреком произнес Паво, но тут же не удержался и расплылся в улыбке, увидев, как ее глаза сверкнули в полумраке.

— Думаю, мы оба научили друг друга кое-чему за последний год, — она вскинула бровь.

Паво усмехнулся, затем собрался и взял ее за плечи.

— Я серьезно, Фелиция, здесь опасно. Если зерно не прибудет к утру, может начаться война. Враг окружил нас и Маркианополь, словно удавка, готовая затянуться. Тебе следует отправиться дальше на юг, в Адрианополь.

— Я поеду, когда придет время. Отец уже там, ищет нам жилье. Но я боюсь того, что может случиться там: через несколько дней город будет гудеть как улей, а зерна там наверняка так же мало, как и везде?

Паво тяжело опустился на койку.

— Да, беда подстерегает повсюду, как видно.

Фелиция села рядом, сжимая его руку в своей.

— Может быть, мы забудем о том, что будет дальше, хотя бы ненадолго?

Паво заметил, что она с хмурым видом оглядела пустые койки вокруг. Затем она одернула себя, блеск в глазах вернулся, и она надула свои полные мягкие губы.

— Может быть, — он наклонился ближе.

Ворчание позади заставило их отпрянуть друг от друга.

— Что происходит? — Сура приподнялся на локте, щурясь с недовольным видом. — Фелиция? Что ты здесь дела… — тут его лицо вытянулось, и он вздохнул. Он подхватил свой плащ и побрел к выходу. — Я буду снаружи.

Паво ухмыльнулся. «Расплата», — подумал он, вспоминая, сколько ночей он провел, бесцельно бродя по лагерю, пока его друг «развлекал» местных женщин Дуросторума.

Фелиция притянула его обратно к себе.

Он положил руки ей на плечи.

— Только пообещай мне, что уедешь отсюда до рассвета.

Она снова взглянула на пустые койки, прищурившись.

— Обещаю.

И их губы слились. Они жадно целовались, и Паво гладил ее изгибы, сжимая грудь, лаская бедра. Прошло так много времени с тех пор, как они были вместе вот так. Она стянула тунику и штаны, а Паво сбросил свою тунику. В тусклом свете они прижались друг к другу, а затем упали в сплетение страсти.

Всадник Гюнтер вдохнул свежий ночной воздух и оглянулся на оранжевое зарево, исходящее от римского порта-цитадели Одессус. Стража на стенах в тревоге напряглась при виде приближающихся готских всадников; луки были натянуты, готовые выпустить стрелы в чужеземную кавалерию. К счастью, эскорт римских конных лучников помчался вперед, чтобы объяснить, что они свои. И так, несмотря на первоначальное упрямое сопротивление римского наместника, они выполнили миссию и добыли драгоценное зерно — ровно столько, чтобы пока сдержать голод и войну.

Он подумал о своей жене, похожей на скелет и страдающей от лихорадки после недель голода с момента их бегства с острова Певка в дельте Данубия. Но она отказывалась есть, отдавая всё сыну. Юный Аларих обладал острым умом и рос высоким и сильным для своего возраста мальчиком. Но даже он слабел после долгой диеты из вареной травы и несъедобных кореньев.

— Но теперь голод позади! — произнес Гюнтер вслух, глядя в небо, касаясь рукой бронзового амулета с христианским Хрисмоном на шее и впервые за долгое время позволяя себе улыбнуться. Возможно, эта религия, распространяющаяся из империи подобно лесному пожару, и есть истинная вера? Тут сработала привычка, и он прошептал слова извинения Всеотцу Водину.

С этими мыслями он развернул коня и пустил его в галоп. Узел волос на его макушке развевался на ветру, пока он въезжал в лес, чтобы догнать вереницу мулов и повозок. Мешки с зерном, наваленные на животных и повозки, казались сокровищем; и римские, и готские всадники смотрели на груз расширенными глазами, без сомнения, чувствуя запах свежего хлеба, в который он скоро превратится.

Лесная подстилка была прохладной, влажной и, к счастью, почти свободной от снега. Темп немного замедлился из-за местности, но пока они продолжали движение, ничто не могло помешать им добраться до Маркианополя до рассвета. Он поднял руку и ударил кулаком воздух, вырвавшись в голову колонны, набирая полные легкие воздуха, чтобы издать ободряющий клич.

Но дыхание застряло у него в груди.

Впереди, на лесной тропе, возникла фигура.

Одинокий всадник, укутанный в темно-зеленый плащ с капюшоном, восседал на угольно-черном жеребце.

— Кто идет? — крикнул Гюнтер, щурясь на призрачную фигуру.

Всадник оставался неподвижным, опустив голову. Дыхание скакуна облачками пара вырывалось в ночной воздух.

Гюнтер поднял руку, замедляя колонну.

— Я сказал, кто идет?

Капюшон всадника шевельнулся, поднимаясь. Тень там, где должно было быть лицо, казалось, пронзила броню Гюнтера. Затем всадник поднял руку всего на несколько дюймов от поводьев и вытянул один палец. На мгновение все затихло. Затем фигура резко опустила палец вниз.

Глаза Гюнтера расширились, когда кромка леса по обе стороны колонны пришла в движение. Он заметил сотни наконечников копий, появившихся из чащи. Затем он увидел темно-зеленое знамя со змеей, которое несли мятежные воины. Змей пришел за нами! У него оборвалось внутри, когда он понял, что сейчас произойдет. Он одними губами начал шептать слова молитвы за жену и маленького Алариха, и в этот миг туча стрел пронзила его лицо, шею, бедра и руки.