«А пока они сражаются, я доберусь до безопасного места», — решил Лупицин, прежде чем крикнуть на надвратную башню:

— Открывайте ворота!

Затем он пригнулся к седлу. Море ошеломленных готских лиц таращилось на него, пока он несся вперед. Люди в римской колонне кричали от гнева и непонимания, а те, что были на башне, хмурились, слыша его призывы открыть ворота. «Но они не понимают; я не солдат, я не должен быть здесь». Ворота становились всё ближе и ближе. Всё, что ему нужно было сделать, — это проскочить мимо Фритигерна и Иво, и он на месте. Конечно же, они откроют ему ворота? Внутри города он будет в безопасности.

— В Аид тебя, отец!

В этот миг закованная в железо фигура всадника — Галл — преградила ему путь; лицо трибуна пылало гневом. Трое легионеров встали по бокам от него, выставив стену римских копий для защиты Фритигерна и Иво.

— Стоять! — проревел Галл.

Сердце Лупицина екнуло, и он натянул поводья; конь заскользил копытами, а всадники позади начали валиться из седел. Безумный взгляд комеса метнулся по Галлу и тем, кто стоял по бокам от трибуна. Затем его глаза остановились на Паво.

Паво ответил ему пристальным взглядом; его верхняя губа приподнялась, обнажая стиснутые зубы, а острие копья замерло напротив сердца Лупицина.

Руки Лупицина на поводьях ослабли, плечи поникли. Разум поплыл, а взгляд стал отсутствующим.

Затем одинокий голос в его голове начал насмехаться над ним.

Трус!

Галл поднял руку, умоляя Фритигерна подождать, затем рысью подьехал к Лупицину, схватил его за запястье и вытряхнул меч из его хватки.

— Ты, кретин! Ты мог погубить нас всех!

Но лицо Лупицина было мертвенно-бледным, а взгляд устремлен в никуда.

Галл нахмурился. Наконец комес повернул голову и посмотрел сквозь него; губы шевелились, но в словах не было чувства.

— Дукс Вергилий… узнает о твоем… неподчинении.

Галл сжал его запястье и прошипел на ухо:

— Этот жирный пьяница слышит только бульканье вина, исчезающего в его глотке. Здесь и сейчас наши действия могут спасти империю… или погубить ее! — Он сверлил Лупицина взглядом, ожидая очередной колкости, но комес потерялся где-то в глубинах собственного сознания. Затем в зрачках Лупицина отразилась фигура Иво.

Галл собрался с духом и повернулся лицом к гигантскому воину.

— Странное поведение для союзника, не так ли? — усмехнулся Иво. — Я уж боялся, нам придется перебить вас и вашу колонну в целях самообороны, трибун.

Море копий и стрел, нацеленных на жалкую римскую колонну, заскрипело и пошло рябью, словно в знак согласия.

Галл заколебался на мгновение, затем посмотрел Иво в глаза.

— Это был ужасный просчет моего комеса. Так же, как некоторые из ваших всадников нарушили строй, когда вы впервые перешли границу империи. — Затем он повернулся к Фритигерну. — Я приношу безоговорочные извинения за этот инцидент. Хвала Митре и Водину, что кровь не пролилась.

— И все же ворота закрыты, трибун. Мой народ по-прежнему будет гибнуть от голода, — холодно произнес Фритигерн.

Галл выдержал взгляд юдекса.

— Зерно будет доставлено вашему народу.

Фритигерн нахмурился.

— Вы откроете ворота?

Галл покачал головой.

Фритигерн фыркнул.

— Тогда не сотрясайте воздух попусту, трибун. — Он обвел взглядом своих людей, затем посмотрел на стены. — Это попахивает обманом; возможно, Рим решил, что сможет захлопнуть какую-то ловушку для моих армий здесь, под вашими прекрасными городскими стенами? — Фритигерн раскинул руки, указывая на окрестности. — Что ж, я не вижу причин для страха. Мои армии сокрушат все, что империя бросит против них, — он подался вперед, грозя Галлу пальцем, — и вы это знаете.

— Это действительно попахивает обманом, — ответил Галл, прищурившись на Иво. — К несчастью, боюсь, что и ваш народ, и мой стали жертвами обмана.

Иво смотрел в ответ с каменным лицом.

Галл бросил взгляд на Сальвиана, стоявшего несколькими рядами позади; посол едва заметно покачал головой. Одно слово звенело в мыслях. Доказательства. Он подавил рык разочарования. Чтобы добыть доказательства, требовалось время, а его у них было ничтожно мало.

— Но давайте отложим это в сторону и сосредоточимся на главном — вашим людям нужно зерно, как и моим. И я уверяю вас, юдекс Фритигерн, что мы все еще связаны перемирием так же крепко, как и прежде.

— Нет, — прошипел Фритигерн, — это зашло слишком далеко. Слишком много уступок было сделано. Мы пришли к вам под знаком перемирия, ища убежища. А вместо этого подверглись насилию, убийствам, голоду и унижению!

— Я молю о вашем терпении, юдекс Фритигерн. Зерно может быть здесь, перед вами, уже к утру, — сказал Галл, и в его голосе звенело напряжение. — Неужели обещание мира не стоит еще одной ночи терпения?

При этих словах окружающие готы затихли.

— Не давайте обещаний, которые не сможете выполнить, трибун. В конечном счете это обернется бедой для всех ваших людей.

Галл посмотрел Фритигерну в глаза; его лицо было изможденным и неулыбчивым.

— Я не даю лживых обещаний. — Ветер свистел над ними, пока они молча смотрели друг на друга. — Это возможно. Трудно, но возможно, — продолжил Галл. — Вам придется предоставить повозки и всадников, скажем, по двести тех и других. Моя турма кавалерии проведет ваших людей по близлежащим поселениям. Мы сможем собрать достаточно, чтобы продержаться еще несколько недель.

Фритигерн хотел было ответить, но осекся, когда Иво зашептал ему на ухо. Глаза Галла сузились. Фритигерн, казалось, долго обдумывал слова гиганта, прежде чем наконец покачал головой, вызвав у Иво плохо скрытую гримасу отвращения.

Готский юдекс поднял взгляд, затем подозвал высокого всадника с узлом волос на макушке, одетого в украшенную красную кожаную кирасу.

— Гюнтер, собирай всадников.

Всадник кивнул и развернул коня, а Фритигерн снова посмотрел на Галла.

— У вас есть время до восхода солнца, трибун. — Затем он приложил руку к сердцу и указал на хрисмон над церковной базиликой, а потом на деревянный идол Митры, который Галл сжимал в руке. — После этого никакой бог не поможет вам и вашей империи.

Растущая луна скользила меж бегущих облаков в черной ночи. К счастью, весна наконец вступила в свои права, и воздух был приятным. Среди моря готских палаток и костров, окружавших Маркианополь, небольшой, аккуратно выстроенный квадрат палаток контуберниев создавал видимость порядка посреди хаоса ушедшего дня; XI-й Клавдиев легион разместили здесь, снаружи стен, в то время как Лупицин и две центурии его комитатов поспешили вызваться усилить городской гарнизон.

В палатке своего контуберния Паво лежал, вытянувшись на койке. Казалось, прошла вечность, пока он изучал тени, отбрасываемые оплывающей свечой на свод палатки. Он с трудом мог представить, что завтрашний день станет чем-то иным, кроме как его последним днем; концом XI-го Клавдиева легиона и, возможно, началом конца империи? Мысли крутились в голове снова и снова, пока сон, почти украдкой, не овладел им. Он почувствовал, как бормотание его раздумий отдаляется, а веки тяжелеют. И тогда кошмар пришел к нему снова.

— Отец? — позвал он, тянясь к сгорбленному, усталому старику перед собой. Сердце обливалось кровью при этом виде. Некогда гордый легионер, казалось, угасал у него на глазах. — Возьми меня за руку, пока не поздно! — проревел он, нервно оглядывая мирные дюны. Песчаная буря начнется с минуты на минуту, и когда она придет, отец снова исчезнет.

Но в этот раз песчаная буря не пришла.

Паво понял, что рядом с ним стоит Тарквитий. На плечах сенатора извивалась гадюка; чешуя твари блестела, пока она обвивалась вокруг него, словно успокаивая.

— Сенатор? — неуверенно произнес Паво.

Но глаза Тарквития были стеклянными и отрешенными. Он не слышал слов Паво.

Тут змея скользнула вокруг шеи Тарквития, и ее голова поднялась у него за спиной, напрягаясь и раздуваясь. Ее челюсть вывихнулась и широко раскрылась, обнажая клыки, с которых капал яд; глотка зияла, готовая пожрать. Но Тарквитий не замечал этого.