В этом месте Давыдов мог бы добавить: «И зарабатываете на этом». Что сразу показало бы направление для дальнейших действий. Но Давыдов молчал.

Налетел порыв ветра, однако Илюшин не поднял воротник пальто. Он стоял перед следователем, на ступеньку ниже, чтобы быть одного с ним роста, и едва заметно ежился. «Ай молодец», – восхитился Сергей. На промозглом ветру, без шапки, с этими своими взъерошенными волосами и чистосердечным взглядом Илюшин был похож на студента. Такого, к которому по необъяснимой причине благосклонны преподаватели, а однокурсники относятся любовно-снисходительно, прощая ему легкость в учебе за обаяние и веселый нрав.

«А потом выясняется, что именно он среди них – единственный гений».

В том, что говорил Илюшин, не было ни слова лжи. К розыску детей следственные органы всегда относились серьезно. Семьдесят процентов всех исчезнувших людей приходится на города. А город – это камеры наблюдения. Это вышки сотовой связи, при помощи которых можно определить местоположение с точностью до нескольких метров. У частных лиц нет доступа к этим данным. Сергей с Илюшиным всегда действовали в обход правил, а если называть вещи своими именами, – нарушая их. Они попросту покупали нужную информацию. Законопослушный Бабкин в этом случае шел на сделку с совестью, потому что найти пропавшего человека было важнее, чем соблюсти букву закона.

Долгое время даже следователи до решения суда не имели возможности получить информацию о последних звонках с телефона пропавшего и о том, где его запеленговали. Норма права катастрофически отставала от реальности. На получение разрешения уходили не часы, а сутки. Могла пройти неделя – бесценное время, выкинутое на проволочки. Бабкин считал эту норму прямым вредительством.

Все поменял закон об упрощении поиска пропавших детей. Сотовые операторы по-прежнему не выдавали информацию никому, кроме полиции. Об этот запрет бессильно бились волонтеры и родственники пропавших. А вот следователи получили карт-бланш. Доступ к системе городских камер у них уже был. Теперь к нему добавился быстрый доступ к геолокации.

– Ну ищете – и ради бога. Я здесь при чем? То эти вон лезут под руку… А теперь еще вы.

Бабкин понял, что речь о волонтерах. Давыдов уравнял сыщиков с теми, кто мешает работать. Это было неприятно, и Сергей, хмуро разглядывая гонористого следователя, вспомнил фразу из времен своей службы: «Каждый штопаный гондон мнит себя дирижаблем».

– Мы не станем мешать, – заверил Макар. – Со своей стороны обещаем, что будем делиться информацией.

Давыдов обидно засмеялся.

– Ты совсем уж за идиота меня не держи. Вам деньги платят за результат, а не за процесс.

– За процесс тоже, – спокойно возразил Макар. – Но дело не в этом. У нас почти нет шансов найти мальчика. Нас всего двое. Даже с привлечением дополнительных людей – максимум четверо. Все, что мы можем, – это помочь следствию. Зато у нас есть свои преимущества. Мы не связаны жесткими регламентами. Мы намного мобильнее, чем вы.

Давыдов ухмыльнулся:

– А клиенту ты, конечно, так и сказал: мол, ничего не гарантирую, перспектив не вижу.

Вместо ответа Илюшин молча достал из кармана телефон и открыл приложение. Нажал кнопку воспроизведения – и из динамиков послышался его голос:

«– Ян Борисович, под запись: я второй раз повторяю, что оцениваю наши шансы отыскать Серафима как невысокие. Фактически все, что мы можем, – выступить кем-то вроде подручных для официального следствия. Вашего племянника, скорее всего, найдут именно они. Если вы с этим согласны…

– Согласен. – Хриплый голос Боричева. – Отдаю должное вашему упорству и попыткам меня переубедить. Но я хочу, чтобы было сделано все возможное, вы понимаете меня? Это ребенок. Он пропал. И он не сбежал, я это знаю…

– Хорошо. Тогда давайте обсудим, в какой форме мы будем предоставлять вам отчеты о расследовании…»

Макар остановил запись.

– Это ты, допустим, мог и для меня наболтать, – сказал Давыдов, внимательно глядя на него.

– Мог бы. Но это реальный разговор и реальная договоренность с клиентом. Собственно, легко проверить.

– Ну а от меня-то ты чего ждешь? Чтоб я тебя похвалил?

– Какие версии не получили подтверждения? – Илюшин не замечал саркастичного тона следователя. – Что вы уже отработали, куда нам соваться бесполезно?

Давыдов оскалил желтоватые зубы.

– Неслабые у тебя запросы, Макар Андреевич.

Бабкин мысленно вскинулся. «А вот Андреевича, мил друг, ты откуда взял? Никаких отчеств названо не было. Значит, ты не только пробил Илюшина, но и запомнил, что тот предпочитает обращение по имени-отчеству».

Он взглянул на жучилу другими глазами. Пасмурный октябрьский день слегка прояснился.

– Ладно, – сдался Давыдов. – Что проверили: учет задержанных, арестованных, морги, граждан по маршруту опросили, проверили наши камеры плюс регистраторы подняли. Больницами волонтеры занимались и продолжают. У них группа немаленькая, шерстят каждый день. Значит, маршруты его обычные – школа, футбольная секция дважды в неделю – отработали. Тренер. Учителя. Был конфликт с физруком. Пустышка. Отработали версию, что у Чаянова имелся второй телефон или кто-то пас его. Тоже пустышка. Одноклассников проверяем, тут еще поле непаханое.

Бабкин уставился на Давыдова с откровенным недоверием. В переводе на человеческий язык эта краткая сводка означала, что за три неполных дня его люди провернули гигантский объем работы. Опросили всех свидетелей по маршруту? То есть каждого, кто вышел из торгового центра одновременно с Серафимом, определили по камерам, установили личность, связались с ними и побеседовали. То же относилось и к регистраторам. На камеры попали номера автомобилей, проезжавших мимо. Отыскать водителей, уговорить показать записи с их регистраторов… Сергей даже не представлял, с какой стороны он сам подступился бы к этакой махине, а Давыдов утверждал, что эта линия уже закрыта.

– Почему тренера и физрука отсеяли? – спросил Бабкин, впервые включаясь в разговор.

– Первый был на сборах, сто человек свидетелей. Второй вел уроки и до шести вечера документы заполнял. Из школы не выходил.

Интерес к физруку означал, что историю с ботинками Давыдов, во-первых, знал, во-вторых, воспринял всерьез.

– Версия такая: Чаянов к побегу готовился давно, – неторопливо сказал следователь. – У него за последние две недели никакого увеличения активности в переписках или созвонах. Все ровненько. Значит, договорился сильно заранее. Либо в школе, либо на тренировке. Родители его в ежовых рукавицах держали, контролировали все перемещения. Другой возможности попросить у кого-то укрытия у него, в общем-то, не было.

Бабкин подавил острое желание почесать между лопаток. С утра он надел под куртку новый свитер, подарок жены. Свитер напоминал собачью будку и по цвету, и по объему, и по особой, не свойственной заурядной одежде твердости. Казалось, в него без труда можно забить гвоздь. Предусмотрительности Бабкину хватило, чтобы напялить вниз футболку, но за тот час, что они пробыли на улице, свитер перемолол слабенький хлопок и вцепился в кожу. Он кусался как хорошая сторожевая собака. Сергей представил, как на глазах Давыдова кинется к ближайшему столбу и начнет сладострастно почесываться. Трутся об ось медведи, вертится Земля. А почему они трутся? Потому что медведиц своих слишком любят, чтобы твердо сказать: «Дорогая, носи сама».

– Либо же это, наоборот, спонтанный марш-бросок, – рассуждал Макар. – Чисто наудачу. Тогда мальчик может быть где угодно.

Давыдов неприязненно смотрел на него, что-то взвешивая, и наконец сказал:

– Я тебе пришлю расположение камер перед торговым центром. Ты съезди, своими глазами посмотри, прикинь: мог человек наудачу там пройти или нет? Чаянов знал, что делал. Он в этом центре был завсегдатаем. Прошелся раз десять – и запомнил, где нужно прятаться от камер.

– Ерунда, по-моему, – сказал Макар. – Откуда мальчишке знать, какой участок попадает в поле зрения камеры, а какой нет?