Бабкин опешил. Почему конь? Откуда конь?

Пока он соображал, Макар уже вернулся в гостиную. Боричев поднялся ему навстречу и протянул глянцевый снимок:

– Это Серафим. Недавнее фото.

Отметив про себя, что Ян потрудился распечатать фотографии, Бабкин взглянул на портрет и подавил восклицание.

Чаянов был не просто стандартно красивым ребенком. Он выглядел как отрок с картин Зинаиды Серебряковой, на выставку которой Сергей ходил с женой. Картины ему не понравились: он нашел их открыточно-слащавыми. Но дети, очень похожие друг на друга, поразили его какой-то внутренней сосредоточенностью и ясностью.

А теперь перед ним был оживший ребенок с портрета.

Каштановые локоны. Тонкие черты. Миндалевидные карие глаза, внешними уголками поднятые к вискам. Только дети на картинах Серебряковой смотрели внимательно и серьезно, а у Серафима в глазах плясали черти. Ухмылку глумливую мальчик подавил, заметив камеру, но полностью прикинуться паинькой не успел.

– Снимал мой товарищ, – сказал Боричев. – Фотограф, без преувеличения, гениальный. Из любого вытащит суть. Для всех остальных у Серафима наготове специальное лицо. Еще в детдоме он хорошо уяснил, как ему надо сниматься и какая у него рабочая сторона.

Последние слова Боричев произнес без намека на иронию.

«Зашибись. Не пацан, а мечта педофила». Бабкин внимательно посмотрел на гостя. Сочетание «неблагополучный подросток – побег – заботливый дядя, готовый платить, чтобы отыскать ребенка» наводило на нехорошие подозрения. А какие, мил человек, у тебя были отношения с тринадцатилетним Чаяновым?

– Ян Борисович, вы сказали, Серафим в школе творил что-то еще. Что именно?

Боричев сморщился, словно укусил лимон.

– Ну вот допустим: он на физкультуре повалился на пол, лежал и мяукал, пока остальные отжимались и скакали через козла. Физрук вышел из себя. Еще бы: один паршивец срывает урок всему классу. Они же все не просто мимо бегали, а хихикали, потом тоже мяукать начали – глупость заразительна. Он вспылил и обозвал Серафима драным котом. Хотел, видимо, как-то сбить общий восторг. Ну и закончилось все тем, что… – Он вздохнул, и видно было, что рассказывать ему неприятно.

– Серафим написал ему в ботинки? – вклинился в наступившую паузу Макар.

Боричев уставился на него:

– Вы это где-то в Сети прочли? Обсуждают на форуме школы?

– Да нет. Просто это вполне логично.

– В каком смысле – логично? – Боричев поднял брови.

«Ну давай, объясни ему, в каком мире обоссать учительские ботинки выглядит логичным», – с легким злорадством подумал Сергей.

Илюшин выразительно пожал плечами – мол, а как же еще?

– После этого случая Серафима обследовали. Сестра уверена, что у него какое-то психическое расстройство. Но официального диагноза не поставили. Не знаю, имеет ли это значение…

– Все имеет значение, – возразил Макар, и Сергей понял, что дело решено: они будут искать мальчика. – Давайте сначала обсудим условия нашей работы…

С этой высоты парк был похож на ковер пятнистого мха: изумрудные, сизые и огненно-красные бугорки. Там, внизу, пылал октябрь. А напротив Сергея – руку протяни – стоял уже не ледяной осенний воздух, а целое небо. Бабкин не уставал удивляться этому превращению. Причем заметил он его не так давно. Всё пилил Илюшина за его выбор: двадцать пятый этаж, безумие же, даже от пожара не спастись, если не дай бог… А в один прекрасный день подошел к окну – и на него взглянуло небо. У Бабкина внутри как что-то перевернулось один раз, так обратно и не встало.

А вот когда это было?

Ах да! В тот самый день, когда Алисе исполнилось три месяца.

Ворчать он, конечно же, не бросил. Просто стал чаще смотреть в окно.

За спиной раздались шаги: вернулся Илюшин, проводив Боричева.

– Ну, что скажешь? – В голосе Макара звучало нескрываемое предвкушение.

Ни дать ни взять первоклассник перед горой упакованных игрушек, потирает руки, прикидывая, какие сокровища таятся под нарядной оберткой.

И Бабкин неожиданно заразился его воодушевлением. Он по-прежнему хорошо представлял, что их ждет. Пацан может быть где угодно: хоть в родном селе, хоть в привокзальном притоне. Для жмота в песочном пальто они искали его сестру-наркоманку, и после расследования у Сергея осталось ощущение, будто их с Макаром долго и тщательно валяли в грязи. Ему вдруг подумалось, что сейчас все будет иначе. В конце концов, это всего лишь мальчишка.

Позже, вспоминая, как все начиналось, он не мог простить себе именно этого щенячьего азарта.

Стоя перед окном, Сергей сунул руки в карманы, изобразил хмурую мину и обернулся:

– Скажу, что сменную трубку для капучинатора только через неделю привезут. А до тех пор кофе сам себе вари.

Илюшин схватился за сердце, словно пораженный пулей, и сполз вниз по косяку.

Как это происходит?

Мальчик возвращается домой из школы. Решение уже принято – кстати, когда? Предположим, неделю назад. В прошлый понедельник матери позвонила учительница, и после разговора с ней у мальчика отобрали смартфон, а вместо него выдали кнопочную «Нокию». «Ты его из прабабкиной могилы вытащила, что ли?!» – заорал он. Не сказать чтобы эта реплика разрядила обстановку. Мальчик заявил, что по таким телефонам динозавры друг другу звонили, потому и вымерли. И он тоже сдохнет! Как теперь музыку-то слушать? А чаты школьные? А соцсети? А фотки? Да маршрут по городу – и тот не построить!

Он даже сделал вид, что швыряет эту рухлядь в стену.

Но ему предложили не драматизировать. Раз он так хочет вернуть свой прежний телефон, пусть как следует учится и нормально ведет себя в школе. «Вменяемые люди как-то справляются с этой задачей», – сухо сказала Алина.

С подтекстом – типа, он невменяемый. «В невменозе», как в детдоме говорили.

Так что неделю он живет со старым телефоном. Бесится. В классе узнали и, естественно, ржут. Фрумичев предложил ему шмотки теперь покупать в секонд-хенде. Сволочь.

Но всю неделю он делает вид, что все в порядке. Зубоскалит вместе с остальными. В среду пытался смыться после уроков – просто пошляться, то-се, ничего такого… Программки-то слежения на его телефоне больше нету!

Но фиг там. Во-первых, забыл, что при его входе и выходе из школы Алине приходит уведомление. Во-вторых, маячок, как оказалось, все-таки есть. Елы-палы! Как в концлагере.

В понедельник он возвращается из школы. Два часа дня. На улице так себе погодка. Если бы город был человеком, у него была бы затяжная простуда. Сопли, морось и грязи по щиколотку. Еще и листья под ногами скользкие, будто в них высморкались. Тьфу.

Из дома он, как обычно, отвечает на проверочный звонок Алины. Разговаривает с ней бодро, даже дружелюбно. Да, суп съел. Да, посуду вымыл (на самом деле нет). Да, сейчас за уроки (на самом деле ха-ха два раза).

Тут, конечно, повезло. Костя должен быть в это время дома. Они с Алиной чередуются, чтобы не оставлять его одного без присмотра. Даже интересно, сколько еще его будут пасти – до свадьбы, что ли? Еще вопрос, кто тут в невменозе: он или эти типа родители, комплект номер два.

С первым комплектом, конечно, нехорошо вышло. Мог бы и потерпеть. С другой стороны, сами виноваты. Если бы они только таскали его каждую неделю на службу в храм, он бы выдержал. А вот на все остальное Серафим не подписывался.

Итак, он собирает в рюкзак: толстовку, бутылку с водой, пауэрбанк, шоколадный батончик. Сгребает всю мелочь, приготовленную для чаевых курьерам. Кроссовки, куртка с капюшоном. Шапку не берет – он же не детсадовец, чтобы в плюс пятнадцать носить шапку. Выходит из дома, проезжает остановку на метро, заходит в торговый центр. Заглядывает в отдел с дорогими спортивными брендами, вертит в руках адидасовские кроссовки. Потом на фудкорте покупает какую-то дрянь. Доев, с грохотом комкает бумажный пакет, хохочет, когда за соседними столиками вздрагивают от звука, похожего на выстрел. На эскалаторе едет вниз и быстро выходит через огромный отдел промтоваров на первом этаже. Задержавшись перед дверью лишь на две секунды – чтобы выпустить из пальцев свою «Нокию» над серебристым зевом мусорного бака. Бамц – и старенькая кнопочная рыбка ныряет к фантикам и чекам.