Начальник канцелярии вернулся с охапкой бумаг и небольшой серой папкой. Руки у него дрожали сильнее, чем у писаря.

В серой папке лежали записка Воронцова и батальонная выписка. Сверху, на обложке, карандашом было написано:

«В сводку не вносить. Сведения частного порядка».

Под записью стояли две буквы: «А. В.».

За дальним столом писарь перестал писать. Кто-то из адъютантов коротко переглянулся с соседом. Генерал-майор не шевельнулся, только тяжёлые веки поднялись чуть выше.

Полковник подвинул папку Вельяминову.

— Ваша рука?

— Моя.

— Следовательно, приложения вы видели.

— Видел уже после составления основной части сводки.

Адъютант назвал время, проставленное на обложке.

Оно было на час раньше окончания текста.

— Основная часть могла быть составлена прежде, — сказал Вельяминов.

— Господин капитан, — выдавил Лобанов, — вы при мне их читали. До правки.

Вельяминов медленно повернулся к нему. Впервые за всё разбирательство он тронул левую перчатку — поправил, хотя она сидела ровно.

Никакой ярости на лице не появилось. Лишь исчезла та лёгкая скука, с которой он до сих пор участвовал в разговоре.

— Вы уверены?

— Так точно.

— В том, что понимаете порядок чтения бумаг лучше офицера, руководившего работой?

Лобанов побледнел, но не отступил. Назад ему уже было некуда.

— Я подал вам записку Воронцова. Вы прочли. Потом велели убрать её из дела. А после поправили черновик.

— Почему прежде об этом не доложили? — спросил генерал.

Писарь стиснул руки по швам.

— Не спрашивали, ваше превосходительство.

— А когда спросили?

— Теперь отвечаю.

Вельяминов снял перчатки обе. Сложил одну на другую, выровнял края.

— Писарь, спасающий себя от взыскания, — сказал он, — удобный свидетель. В особенности когда знает, какой ответ от него ждут.

— От него ждут правды, — произнёс Окунев за моей спиной.

Вельяминов поглядел на него.

— От каждого из нас, господин подполковник, ждут ту правду, которая полезна спрашивающему.

— Не всякий затем переписывает чужой рапорт.

— Вы позволили себе замечание, — сказал генерал Окуневу. — Довольно.

Окунев поклонился. Но сказанное уже осталось в комнате.

Полковник разложил перед собой четыре бумаги: мой рапорт, черновик Лобанова, исправленную сводку и серую папку с отложенными приложениями.

На черновике нужная строка была зачёркнута двумя ровными движениями. Над ней, между строк, рукой Вельяминова стояло:

«Резерв израсходован при овладении передовым окопом. Последующее движение — вследствие действий соседей и отхода противника».

На полях добавлено:

«Согласно донесению подпоручика Северцева».

Он не просто велел писарю написать. Он сам подобрал слова.

— Объясните, — сказал полковник.

— Уже объяснил. Я исправлял оценку боя.

— Тогда почему приписали её донесению подпоручика?

— Потому что считал её истинным содержанием донесения.

— Истинным содержанием текста, говорящего обратное?

— Текст подпоручика Северцева составлен заинтересованным лицом. Моя обязанность заключалась не в том, чтобы покорно повторять его самооценку.

— Вы могли написать: «по оценке штаба».

— Мог.

— Но не написали.

— Не написал.

— Почему?

Вельяминов посмотрел на бумаги. Потом на меня.

— Потому что подпоручик Северцев систематически представляет нарушение порядка как военную необходимость. Его действия дают успех, пока дают. После первой неудачи они дадут развал. Штаб обязан видеть не только сегодняшний результат.

Говорил он по-прежнему ровно, но теперь в ровности этой появилась жёсткость.

— Он создаёт нештатные команды, ведёт людей вне обычного порядка, вступает в разговоры с неприятельскими офицерами, принимает командование без полномочий, действует обходами, которые сам считает единственно верными. При этом всякий раз успех объявляется оправданием. Я считал и считаю подобную практику опасной.

— Потому изменили его донесение? — спросил полковник.

— Потому не счёл возможным положить в корпусную сводку его собственное толкование.

В том, что он говорил, была доля правды, и я это знал. Я и вправду водил людей не по уставу, разговаривал с пленным, брал командование без бумаги. Спорить об этом можно было до конца войны, и всякий остался бы при своём. Только спорили мы не об этом.

— Вы изменили не толкование, — сказал я. — Вы изменили источник.

Вельяминов повернулся ко мне.

— Вы полагаете, подпоручик, будто несколько копий делают вас непогрешимым?

— Нет. Они только не дают вам говорить от моего имени.

Несколько мгновений он смотрел на меня, и впервые между нами не было ни штабного стола, ни чужой подписи, ни человека, через которого он действовал. Только мы двое и лист, на котором его почерк лежал поверх моего.

Полковник вынул из синей папки ещё одну бумагу.

— В деле имеется прежний контррапорт подпоручика Северцева, — сказал он. — С требованием отделять свидетельские сведения от выводов составителя и отстранить вас от сведения материалов, касающихся его и его роты. Вы знали об этом требовании?

— Знал.

— Решения по нему не было?

— Не было.

— И потому вы продолжили вести его материалы лично?

— Я исполнял обязанности. Неудовлетворённое прошение не имеет силы приказа.

— С формальной стороны — да, — сказал полковник. — Но оно подтверждает, что вы знали о поставленном под сомнение беспристрастии.

— Подчинённый не может отвести штабного офицера одним своим недовольством.

— Не может. Зато штабной офицер не должен подтверждать это недовольство собственноручной ложной ссылкой.

Вот тогда Вельяминов замолчал.

Не потому, что ему нечего было сказать. Он просто понял, что каждое следующее слово уже будет не поворотом дела, а только новой строкой в нём.

Начальник штаба собрал бумаги в одну стопу.

— Капитан Вельяминов, до окончания следствия вы отстраняетесь от исполнения обязанностей. Рабочие дела, ключи и печати сдать адъютанту. Из штаба не отлучаться без разрешения. Ваши бумаги будут опечатаны.

Вельяминов поднялся.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Подпоручик Северцев, вы свободны до вызова. Подполковник Окунев тоже.

Мы встали.

У двери Вельяминов задержался, пропуская меня вперёд.

— Поздравляю, — сказал он тихо.

— У хорошего учителя учился.

Он кивнул, словно принял комплимент.

В роту я вернулся к ночи следующего дня.

Первый максим уже спустили и отправили в мастерскую тягу на станке Зотов собирался править сам, никому не доверяя. Михеев нашёл пятерых для новой рабочей команды и ходил хмурый, потому что шестого подходящего не было. Сорока встретил меня у землянки.

— Ну? — спросил он.

Я не сразу понял, о чём он: о штабе или о Бородаче.

— Жив был утром, — сказал я.

Сорока кивнул.

— Этого покуда хватит.

Про Вельяминова он не спросил. Для роты важнее было, где взять сухие портянки и когда вернут первый максим. Бумажная победа не грела землянку.

Три дня следствие шло без меня.

В штаб вызывали Воронцова, батальонного адъютанта, корпусного посыльного, Лобанова и начальника канцелярии. Сверяли часы, подписи и листы. Рабочие бумаги Вельяминова опечатали; среди них нашли ещё две выписки по моим прежним делам и заметки на полях старого доноса. Ничего нового они не доказывали, но старое становилось от этого тяжелее: выходило, что он не один раз ошибся в одном слове, а давно и последовательно собирал из моих поступков нужного ему человека.

На четвёртый день пришла новая бумага. Мне надлежало явиться свидетелем в военный суд при корпусе.

Михеев прочёл предписание через моё плечо и вздохнул.

— Опять?

— Опять.

— Шестого я нашёл.

— Кого?

— Савкина. Он при пулемёте лишний покуда, а голова есть. Зотов ругается.

— Значит, хороший выбор.