— Потери роты велики, — продолжил он. — Управление после взятия первого окопа было нарушено. Первый пулемёт отказал. Правый участок был занят соседней ротой. Считать, что успех явился развитием первоначального ротного замысла, было бы неточно.

Начальник штаба перевёл взгляд на меня.

— Что скажете?

Я уже открыл рот, чтобы объяснить, куда пошёл Михеев, кто принял людей Бородача и почему последнее отделение осталось у прохода. Окунев за моей спиной едва слышно кашлянул.

— Вопрос не в оценке боя, ваше превосходительство, — сказал я. — Вопрос в ссылке.

Полковник военно-судного ведомства впервые пошевелился.

— Поясните.

Адъютант подал мне выписку. Я нашёл строку.

— Здесь написано: «Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом». В моём донесении этого нет.

— Содержание донесения не исчерпывается буквальным значением каждой фразы, — сказал Вельяминов. — Штаб сводит сведения, а не переписывает их.

— Тогда это следовало назвать вашей оценкой.

— Я назвал источник сведений.

— Вы приписали источнику слова, которых в нём нет.

Генерал поднял палец, и мы замолчали.

— Донесение при вас? — спросил он.

Я достал из сумки промасленный свёрток, развернул. Бумага пережила высоту, школу, дорогу и лазарет. На одном углу осталось серое пятно от моего пальца.

Адъютант принял листы и передал полковнику.

— Найдите место о резерве, — сказал тот.

Я назвал страницу.

Полковник прочёл негромко:

— «Ротный резерв — последнее отделение третьего взвода — оставался у первого прохода и введён лишь при движении к церковной ограде». Подпись. Время. Приложение по схеме.

Он поднял глаза на Вельяминова.

— Вы эту строку читали?

Вельяминов снял правую перчатку, медленно вытянув пальцы из кожи, и положил её на колено.

— Читал. И именно потому не мог принять последнее отделение за полноценный резерв. Оно сидело у прохода, держало сообщение, собирало отставших. Подпоручик волен называть эту горсть как угодно; штаб обязан смотреть, что она могла сделать в действительности, а не как её окрестили после боя.

Снятая перчатка легла пальцами к нему, ровно, словно по линейке. Человек, у которого даже кожа сходит по порядку, слов случайно не путает.

— Значит, это ваша оценка, — сказал полковник.

— А чья же ещё.

— Тогда почему в сводке она названа содержанием донесения подпоручика?

— Потому что сделана на основании его донесения.

Полковник покивал, будто ответ его удовлетворил, и отложил лист.

— Этот экземпляр оставался у вас? — спросил он меня.

— Так точно.

— Следовательно, мог быть изготовлен после получения выписки.

Вельяминов не посмотрел на меня. Ему и не требовалось: вопрос уже прозвучал чужим голосом.

Полковник чуть откинулся. Лист, который я мог написать сам и когда угодно, доказывал не больше, чем моё желание оказаться правым. За спиной замер Окунев. Всё держалось теперь на одной бумаге, которой у меня при себе не было.

— Мог бы, — ответил я. — Потому второй экземпляр до составления сводки приняли в батальонном штабе.

Окунев подал адъютанту выписку из журнала. Тот положил её рядом с моим рапортом.

Начальник штаба прочёл отметку времени, затем посмотрел на часы на стене.

— Тексты сверяли?

— Сегодня утром, ваше превосходительство, — ответил адъютант. — Совпадают. Подписи и приложения те же.

— Значит, поздняя переделка исключается, — произнёс полковник.

— Исключается переделка батальонного экземпляра, — поправил Вельяминов. — Но не ошибка самого донесения. Подпоручик мог назвать резервом то, что таковым фактически не являлось.

— Мог, — согласился полковник. — Штаб мог с ним не согласиться. Но пока мы опять пришли к тому же: почему несогласие штаба приписано подпоручику?

Вельяминов разгладил снятую перчатку на колене, не торопясь, будто это и был его ответ.

— Неудачная редакция, — сказал он. — Предварительная сводка готовилась срочно. В ней возможны неточности выражения. Для того она и предварительная, чтобы быть исправленной.

— Кто принял первоначальный пакет из батальона? — спросил генерал.

Я достал расписку.

Вельяминов впервые посмотрел не на меня, а на бумагу в моей руке.

Адъютант развернул отдельную опись — те же листы, что я сдавал на высоте, и внизу подпись посыльного со временем.

— Пакет поступил за два часа до окончания сводки, — сказал полковник. — Полностью.

— Поступил в отдел, — ответил Вельяминов. — Не ко мне лично. За движение каждой бумаги отвечают писари и адъютанты.

— Вы только что сказали, что донесение читали.

— Донесение. Не каждое приложение к нему.

— Схему видели?

— Видел.

— Записку Воронцова из соседней роты?

Вельяминов чуть задержался.

— Не помню.

Начальник штаба повернулся к адъютанту:

— Принесите первоначальное дело.

Адъютант вышел. В комнате стало тихо. За стеной машинка продолжала стрекотать, и от этого тишина ощущалась сильнее. Дело принесли через несколько минут. Синяя папка оказалась тоньше моего свёртка. Адъютант разложил листы по описи. Рапорт был. Ведомость была. Приложение о пулемётах тоже. Схема нашлась сложенной вчетверо.

Записки Воронцова не было.

Не было и батальонной выписки с отметкой о передаче резерва.

Полковник ещё раз прошёл опись пальцем.

— Двух листов недостаёт.

— Значит, не приобщены по ошибке, — сказал Вельяминов.

— Кем?

— Не могу знать.

— Дело находилось в вашем отделе.

— В отделе служат двенадцать человек.

— А сводку составляли вы.

— Под моим руководством.

Генерал позвонил. Вошёл ординарец.

— Старшего писаря, который готовил вчерашнюю сводку. И начальника канцелярии. Сейчас.

Вельяминов надел правую перчатку обратно, но не до конца. Кожа застряла у основания пальцев. Он поправил её один раз и оставил как есть.

Начальник канцелярии явился первым — толстый чиновник с отёкшим лицом и испуганной аккуратностью во всём. За ним вошёл старший писарь, худой, лет тридцати. Фамилия его была Лобанов.

Оба вытянулись перед столом.

— Где недостающие приложения? — спросил генерал.

Начальник канцелярии посмотрел на опись, на папку, на Вельяминова и сразу вспотел.

— Должны быть при деле, ваше превосходительство.

— Их нет.

— Стало быть… стало быть, оставлены при рабочих материалах.

— Принесите рабочие материалы.

Он побежал сам, не доверив ординарцу.

Лобанов остался. Стоял ровно, только нижняя губа у него подрагивала. Вельяминов смотрел в окно.

— Сводку переписывали вы? — спросил полковник.

— Так точно.

— С чьего черновика?

— Черновик составлял я по первичным донесениям. Господин капитан проверяли и правили.

— Спорную строку написали вы?

Писарь облизнул губы.

— В чистовом — я.

— Кто её сформулировал?

— Господин капитан.

Вельяминов повернул голову.

— Осторожнее, Лобанов.

Сказано было негромко, почти заботливо.

Полковник постучал ногтем по столу.

— Писарь отвечает мне. Продолжайте.

— В первом черновике… — Лобанов сглотнул и начал снова. — В первом было иначе. По донесению. Что последнее отделение оставалось у прохода и пошло к ограде позднее. Господин капитан велели зачеркнуть.

— Почему?

— Сказали, что это неверно передаёт существо дела.

— Точная фраза?

Лобанов замялся.

— «Пишите не слова, а смысл».

Вельяминов чуть улыбнулся.

— Обыкновенное редакторское распоряжение.

— Черновик сохранился? — спросил полковник.

Писарь перевёл дыхание.

— Сохранился.

Теперь Вельяминов посмотрел на него прямо.

— Почему?

— На нём числа потерь и часы были, господин капитан. Я черновые листы до утверждения сводки не уничтожаю.

Лобанов не защищал меня. Он защищал себя.