— Потом. Вперёд гляди.

За первым изгибом прилетела граната, ударилась о край и упала перед людьми. Один отшатнулся, прижав ладони к ушам; другой успел швырнуть её за перемычку. Взрыв оглушил всех разом, и после него никто не двинулся. Сорока стоял впереди, согнувшись, что-то говорил, но люди смотрели на него пусто; один опустился на корточки, другой прислонился к стене и закрыл глаза. В нескольких шагах дальше, за дымом, мог сидеть неприятель — они это знали и всё равно не вставали.

Протиснувшись вперёд, я сказал:

— До следующего изгиба. Там сядете.

Ответа не было.

— Сорока, двоих вперёд. Остальные за ними.

Он ткнул ближайшего в плечо.

— Слыхал? До изгиба.

Человек поднялся. За ним второй, потом ещё двое. Десять шагов дались им тяжелее прежних семидесяти по открытому склону, но до траверса они дошли — и там я позволил сесть. Не обманул. Дальше пошли другие.

Не каждый поворот австрийцы держали одинаково. Где-то стреляли один раз и отходили, где-то оставляли гранату с выдернутым шнуром; у одной перемычки трое наших застряли перед телом, лежавшим поперёк дна, не решаясь переступить или оттащить. Сорока взял мёртвого за ворот и поволок к стене.

— Он уж не обидится.

Выше ход раздваивался. Правое ответвление шло к каменному дому, левое — к ограде; на развилке сидел австриец с простреленной рукой и, увидев нас, отбросил винтовку, подняв здоровую. Его потащили вниз, прижав раненую руку к груди. Вскрикнул он один раз, когда задел стенку, и дальше шёл молча.

От дома ударил пулемёт, пули прошли над ходом, сбили комья с края. Люди разом присели. Прошка ответил — короткая очередь, пауза, ещё одна, ниже. В доме смолкло; через дверь выскочили двое и побежали к саду, но очередь легла перед ними, один упал, второй нырнул за сарай. Прошка делал всё сам. Савельеву оставалось только подавать ленту.

На развилке я оставил отделение Сороки.

— Правое ответвление не трогать. Дом берут с дороги.

— А коли к нам полезут?

— Тогда вернёшь.

Сорока вытер рукавом губы.

— Верну с процентом.

Справа снова загремело: батальонный резерв начал подходить к каменному дому, по крыше застучали пули, у дороги кричали, но слов было не разобрать. Левее, в садах, бой тоже разгорался, и там теперь решалось, останется ли между ротами пустой промежуток, в который австриец сможет сунуться прежде нас.

Влево я оглядывался чаще, чем вперёд. Между нашим садом и дворами Воронцова не стреляли вовсе, и эта пустая тишина тревожила сильнее любого пулемёта: занятое место хотя бы показывает, чем грозит, а пустое только ждёт, кто войдёт в него первым.

Лагунов нашёл соседей у белой хаты без крыши. Об этом сообщил его солдат, появившийся из нижнего сада: последние шаги он не столько прошёл, сколько дотащил себя, держась за плетень.

— Нашли, ваше благородие. Там Воронцов. Людей… много. Или мало. По дворам сидят.

— Правый край где?

— У сарая. Белого. Меж нами пусто ещё.

— Лагунов что делает?

— Ждёт.

Хорошо. Солдат получил одно поручение — сначала к Михееву, от него двоих в сад, к Лагунову; остальных держать.

За верхним изгибом уже была видна церковная стена, низкая, с выбитым проломом. Между нами и оградой лежал двор, заставленный разбитой телегой, кадками и кучей дров; за могильными камнями мелькали серые шинели. Наши залегли у края.

— Дальше не лезть.

Унтер первого взвода посмотрел на стену.

— Они отходят.

— Прикрытие остаётся.

— Можно сейчас прижать.

— Можно потерять остаток взвода.

Спорить он не стал.

Слева из садов донеслись две наши очереди, затем беспорядочная винтовочная стрельба: соседняя рота начала двигаться. Справа каменный дом снова заговорил, но уже слабее; пулемёт дал коротко, замолчал, из окна посыпался кирпич. Зотов и Прошка били с двух мест, каждый по своей щели, и после третьей очереди в дверях мелькнула белая тряпка, тут же исчезла. Через минуту у стены дома поднялись руки.

Дом взяли не наши. Из-за дороги к нему подбежали солдаты правой роты, двое пролезли в пролом, за ними ещё несколько; наружу выволокли пулемётный расчёт, один австриец шёл сам, второго тащили. Правый край высоты начал осыпаться. Теперь правое ответвление прикрывала соседняя рота, и я передал Сороке: оставить у развилки двоих, остальных вести левым ходом к ограде.

Из садов австрийцы отходили небольшими группами, перебегая от дома к дому, унося раненых. У церковной ограды оставалось прикрытие; оттуда били редко и точно, давая остальным время уйти. Наши заметили отход прежде, чем поняли его. Один солдат поднялся и пошёл через двор без команды, за ним потянулись ещё двое.

— Назад!

Первый не услышал. Я догнал его у телеги, ухватил за ворот.

— Куда?

Он показал вперёд.

— Уходят.

— Высоту ещё не взяли.

— Так вон же…

— Назад.

Вернулся он без спора; двое других легли сами. Усталый человек охотно идёт за чужой спиной и так же охотно уходит слишком далеко, просто потому что уже начал движение.

В ту же минуту слева, в пустоте между нашим садом и дворами Воронцова, задвигались серые — не отступавшие, а пригнувшиеся, с гранатами на ремнях. Они втягивались в промежуток, чтобы закрыть его прежде нас. Связной от Лагунова добрался как раз вовремя.

— Промежуток ещё держат серые, ваше благородие. Воронцов людей поднял, да у стены снова сели.

Внизу, у прохода, всё ещё лежало последнее отделение третьего взвода — маленькие тёмные фигуры за проволокой, слишком далеко, чтобы казаться людьми, и слишком близко, чтобы о них забыть.

— Бегун!

Старый бегун Михеева появился из-за траверса.

— К третьему взводу. Последнее отделение наверх, до церковной стены. Дальше не идти. Лагунову передай: после их выхода двигаться к пролому. Левой роте — держать дворы и давить вдоль стены.

— А Прошке?

— Пролом и сарай. Коротко.

Он повторил всё сразу и ушёл. На этот раз я не сомневался.

Ждать пришлось дольше, чем хотелось. Отделение поднималось через проход, потом через окоп, затем по ходу сообщения; люди шли тяжело, растянувшись, один остановился у развилки, другой сел поправлять сапог, третий отстал с коробкой патронов. Взводный собирал их по одному, толкал, ждал. Тем временем австрийцы у сарая уже подходили к пролому.

Прошка ударил первым. Очередь легла по стене, выбила пыль и каменную крошку, вторая прошла ниже, перед сараем, и серые фигуры залегли. Слева поднялись люди Воронцова — не все, часть осталась в дворах, но те, кто встал, пошли вдоль плетня к ограде; Лагунов держался на их правом краю.

Последнее отделение вышло к нам только после этого. Вид у них был не лучше нашего: лица серые, дыхание тяжёлое, один держал винтовку двумя руками, будто она весила пуд. Взводный остановился передо мной.

— Прибыл.

— До стены. Через двор не рассыпаться. Пролом в лоб не брать: левее телеги, потом к камням. За стену не уходить.

Он повторил точно.

— Пошли.

Люди остались стоять. Тогда взводный сделал шаг, второй, и лишь ближайший солдат двинулся следом; остальные потянулись за ним, как тяжёлое полотно, которое сперва надо стронуть с места.

Никакого «ура» не было. Голоса остались ниже, у проволоки. Через двор шли молча, пригнувшись, спотыкаясь о дрова и разбитые доски; австрийцы из-за стены открыли огонь, один наш упал на колени и лёг боком, остальные обошли. Прошка дал две короткие очереди по пролому. Слева ударила рота Воронцова. Сорока вывел людей из хода сообщения к правому углу ограды.

Защитники поняли всё раньше нас. У пролома мелькнула голова, исчезла, за стеной закричали; несколько австрийцев побежали к церкви, другие отступили к дороге. Один бросил винтовку и поднял руки, за ним второй; третий полез через стену с обратной стороны и застрял шинелью на камне.

Наше отделение дошло до ограды и остановилось ровно там, где было велено. Слева вышел Лагунов, справа — Сорока, промежуток наконец закрылся. По двору ещё стреляли, но бой уже распадался: защитники либо уходили, либо сдавались. Несколько человек держались у кладбищенского сарая, пока Прошка не прошёлся по краю крыши и не заставил их исчезнуть.