— Эту к Прошке. Потом сюда.

Тот поднялся не сразу: переставил винтовку, застыл. Михеев ткнул пальцем вверх по окопу.

— К Прошке.

Солдат пошёл.

— Вот так и давай, — сказал я. — Не «потом туда, а после обратно». Коробку отнёс — вернулся. Следующее скажешь, когда вернётся.

Объяснять дважды Михееву не требовалось.

Трое пленных, связанные собственными ремнями, сидели в перекрытой щели под присмотром раненого часового и пока не доставляли хлопот.

О Бородаче донесли от прохода: увезли в тыл. Доехал ли — никто не знал.

— Дышал? — спросил Сорока.

— Ругался, — ответил носильщик.

— Значит, дышал.

На том и кончили.

По окопу я велел передать три приказа. Держать ход сообщения, искать левую роту, последнее отделение третьего взвода без моего слова не трогать. Изо рта в рот они ушли почти без перемен — коротким словам труднее заблудиться.

За садами слева стрельба то усиливалась, то снова опадала. Справа, у дороги, бил пулемёт из каменного дома. Прошка отвечал редко и уже не нуждался в каждом окрике: ждал вспышки, давал коротко и замолкал прежде, чем лента успевала потянуть его за собой. Хуже приходилось Зотову. Первый максим оживал упрямо, почти вручную — очередь, пауза, металлический лязг, снова очередь, — и до нас доносился голос Зотова, злой и ровный. Машина слушалась только тогда, когда он сам направлял ленту и чуть ли не уговаривал каждый патрон пройти положенное место.

Впрочем, никто из нас нынче не работал иначе.

Связной от левой роты появился из сада, а не снизу. За плетнём сначала мелькнула шапка, потом поднялись две пустые руки, и наши уже навели стволы, когда человек закричал:

— Свои! Не стреляй, мать вашу!

В окоп его втянули за ворот. Весь в глине, без вещевого мешка, с разорванным воротником, он долго не мог отдышаться; по погонам я не сразу разглядел младшего унтера.

— Откуда?

— От шестой… то есть от левой, ваше благородие. Мы в садах. Крайние дворы наши. Господина поручика задело. Старший теперь фельдфебель… фамилию… знаю я, господи…

Он закрыл глаза, будто фамилия лежала где-то за веками и до неё требовалось дойти.

— Где ваш правый край?

— У двух яблонь. Там хата белая, без крыши. За нею ограда.

— Кто за роту?

— Поручика задело, фельдфебеля убило. Держит старший унтер. Воронцов.

— Проход к нам есть?

— По плетню можно. Только меж нами пусто. Там сад и сарай. Австрияк ходит.

— Двигаться после сигнала сможете?

Связной задумался.

— Если подымутся.

— Я спрашиваю, смогут ли.

Он оглянулся назад, в сад.

— Смогут, ваше благородие. Только не сразу.

Лагунову я дал трёх человек и одно дело: найти Воронцова и держать с ним связь. Воронцову передать: как батарея перенесёт огонь за деревню, ждать две наши очереди, потом двигать правый край к ограде, дальше крайних дворов не уходить. Сам Лагунов повторил без ошибки; связной на второй фразе сбился, на третьей проглотил половину, и только с третьего раза у него вышло то, что требовалось.

Они ушли вдоль плетня: Лагунов первым, связной за ним, трое молодых следом. Один на ходу отстал; Лагунов вернулся, толкнул его в спину и пошёл дальше. Даже не выругался. Берёг голос.

Минут через десять снизу, от первого прохода, поднялся другой связной, батальонный. Склон он пересёк перебежками, от воронки к воронке, а добравшись до окопа, свалился на колени и долго не мог развязать тесёмку внутреннего кармана: пальцы не слушались. Наконец появилась сложенная вчетверо бумага, написанная рукой адъютанта.

Передовой окоп удерживать. К дальнейшему движению приготовиться. По переносу артиллерийского огня наступать на верхнюю окраину деревни. Правой роте передаётся часть батальонного резерва. За деревню без особого приказания не выходить.

— Что передать обратно? — спросил связной.

— Передний окоп удерживаю. После переноса огня пойду по ходу сообщения. С левым соседом связь устанавливаю.

Он повторил, и я добавил для Окунева: первый максим работает с перебоями, патронов меньше половины.

— Дойдёшь? — вырвалось у Михеева.

Связной посмотрел почти с обидой.

— Приказ же.

И пополз обратно, вниз, к проходу.

К новой атаке готовились без строя. Строй остался где-то ниже, перед проволокой, вместе с теми людьми, которыми рота была ночью; теперь у меня имелись куски взводов, чужие солдаты, несколько унтеров на растянутых участках, один исправный наполовину максим, другой расчёт с мальчишкой за рукоятями и четыре человека у Михеева, которых можно было послать туда, где вдруг становилось некому. Другого всё равно не было.

Сороке достался ход сообщения — до следующего траверса, не дальше без моего слова. Если австрийцы сами попятятся, не гнаться.

— Это я нынче учёный, — ответил он.

Прошке оставил каменный дом и верх сада. Одиночных не брать, отвечать только на огонь из дома или на людей у двери; по ограде пока не стрелять. Савельев сидел рядом, придерживая новую коробку, серый от копоти и недосыпа. Воды в кожухе оставалось на донышке.

— Долейте, как только поднесут. Не кипятите машину ради одного окна.

Савельев кивнул вместо Прошки. У мальчишки обе ладони были обмотаны тряпками, на правой проступила кровь, но глаза от прицела он не отрывал.

Зотова я не видел и послал через бегуна одно: каменный дом, коротко; если машина встанет, не ломать об неё людей. Там, внизу, и без того уже слишком многое держалось на одном его упрямстве.

Последнее отделение третьего взвода лежало ниже проволоки, за плетнём. Пока я к ним спускался, заметил, что правую ногу приходится переставлять с усилием: шинель на колене задубела от чужой крови и грязи. Люди уже знали, что снова остаются на месте, и приняли это плохо. Взводный встретил стоя.

— Ваше благородие, дайте хоть к окопу подтянуться.

— Подтянешься до первого прохода. Дальше нет.

— Люди там выбиваются.

— Потому вы здесь.

Он сжал губы, но ответил как положено. За его спиной солдаты сидели в ряд, привалившись к плетню: один дремал, другой жевал сухарь и никак не мог прожевать, третий держал руки под мышками. Свежими они не были. Просто их ещё не таскали за грудки в чужом окопе и не били гранатами из-за поворота. На нынешний день это считалось свежестью.

На обратном пути попался подносчик с ведром воды. Я зачерпнул кружкой, выпил и отправил ведро к Прошке.

Первый снаряд просвистел вскоре после этого и разорвался у церковной ограды. Камень брызнул белой крошкой, из-за стены поднялась стая ворон; второй лёг за домами, ближе к дороге, третий ударил в край каменного дома — крыша приподнялась и осела, посыпав двор черепицей. Пригнулись не все. Солдат у перемычки продолжал стоять и глядеть на разрыв, будто тот происходил не с ним, пока я не положил ладонь ему на плечо и не надавил вниз.

— Голову.

Он послушно сел.

— Не слышал.

Слева один снаряд лёг слишком близко к нашим садам. За яблонями поднялась чёрная земля, кто-то закричал; я ждал, не прибежит ли кто из сада просить перенести огонь, но никто не появился. Батарея перенесла дальше, за деревню, и тогда Прошка дал две короткие очереди по каменному дому.

Это был наш сигнал.

В садах слева задвигались. Сорока поднял руку, первые люди скользнули в ход сообщения, а я остался у нижнего изгиба, пока не увидел, как они минуют первый траверс. По левому плетню исчезли последние фигуры Лагунова; отделение третьего взвода подтянулось только до прохода и легло, как было велено; за траверсом Михеев показал четырёх собранных. Прошка снова ударил по окну. Из сада ответил первый максим — коротко, неровно, но ответил.

Только тогда я пошёл следом.

Ход сообщения оказался теснее, чем виделся снизу. Стены сходились у плеч, дно поднималось ступенями, в поворотах лежала осыпавшаяся земля; первого мёртвого австрийца пришлось перешагнуть, второй сидел у стенки как живой, с открытыми глазами и винтовкой между колен. Здесь не было ничего — только следующий поворот, за которым мог сидеть один человек и держать гранатой десятерых. Кто-то из наших потянулся к его подсумку, но Сорока хлопнул по руке: