Я не мог видеть то, что творилось за окном, картинка словно специально была размыта кистью в фотошопе; единственный объект, который имел хоть какую-то резкость, – комфортабельная койка с матрасом уродливого синего цвета, на которой лежала мама, выдавливая улыбку, чтобы меня не расстраивать. Мое настроение стояло на вершине иерархии ее потребностей, а собственные нужды, нестерпимую боль и угасающее тело она бросила куда-то к подножию.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше, – тише обычного произнесла она.

Это было откровенной ложью, мы оба это прекрасно понимали. Отец, конечно, делал все возможное: искал именитых врачей, договорился о частной палате в лучшем онкоцентре города, но коварная болезнь по-прежнему забирала самого дорогого для меня человека с неукротимой скоростью. Просто было слишком поздно. Мама долгое время списывала постоянную усталость на возраст и метеозависимость, а боли в желудке на неправильное питание. Она таяла на глазах, но упорно говорила, что потеря веса лишь следствие ее очередной мегаправильной диеты. Потом ее стошнило кровью. С того дня дома она не ночевала.

В клинике четвертую стадию ей поставили практически сразу, затем честно сообщили, что шансов практически нет. Но мама, вечно улыбающаяся, шутившая на тему того, что нарочно схлопотала болезнь, названную в честь ее знака зодиака, не верила ни во что из сказанного и продолжала сетовать на то, что ее зря не выпускали из госпиталя и что дома она бы пошла на поправку гораздо быстрее. Мы с отцом доверяли врачам больше, чем нашей неисправимой оптимистке, потому что ни один из вводимых ей препаратов не менял ситуацию в лучшую сторону. Метастазы перешли на другие органы, их было столько, что надежды на операцию не было. Во всяком случае, после непродолжительного, но самого эффективного из имеющихся лечения нам было сказано, что врачи помочь ей не смогут, лишь постараются облегчить последние дни ее жизни.

Просыпаясь каждое утро, я боялся увидеть сообщение от отца с текстом, который я даже не осмеливался сформулировать в своей голове. Затем после школы я бежал к маме, чтобы сидеть вот так на краю больничной койки, держать ее руку, игнорируя трубки, торчавшие из ее носа и сгибов локтей, чтобы улыбаться ей и рассказывать, что моя одноклассница с красивым именем Мелисса в очередной раз отказала мне в свидании. Этой девчонке не нравилось, что при улыбке у меня оголялись десны, но мама всегда говорила, что это моя изюминка, и рано или поздно все девушки будут поголовно в меня влюбляться и буквально стоять в очереди, чтобы со мной познакомиться. А еще она смешным голосом добавляла, что я ее куколка и красотулечка, на что я всегда кривился и закатывал глаза.

– Я рад, что ты улыбаешься, – произнес я, чуть сильнее сжимая тонкое запястье. – Ты такая красивая.

– Это все химия, добавляет свежести лицу, – хихикнула мама. Вот она, такая живая, хоть и порядком ослабевшая, такая родная, правильная, всегда знающая, как поднять мне настроение. Ее рука была теплой, по артериям циркулировала кровь, она дышала и пахла домом. Ее собственный запах слегка смешивался с больничным, но все еще был уловим и успокаивал мою нервную систему. – Мартин сказал, что вы опять поругались.

Я закатил глаза и перевел взгляд на окно, но снова не увидел ничего, кроме размытых стен и абсолютно белого пейзажа. Острое чувство дежавю заставило сердце биться быстрее. Казалось, что мы уже говорили об этом раньше, хотя в этом не было ничего удивительного. Мы часто ссорились с отцом в последнее время: несмотря на все его старания, я был уверен, что он делал недостаточно, чтобы помочь маме. У меня складывалось впечатление, что он опустил руки, а эти его снисходительные и потерянные взгляды просто выводили из себя. Отец не имел права сдаваться.

– Ничего серьезного, не волнуйся. Просто повздорили.

– Будь терпимее, – в ее голосе было столько нежности, что я почувствовал ком в горле. – Он делает все, что от него зависит, ему тоже непросто, ему нужна твоя поддержка.

– Моя поддержка нужна тебе. – Я нахмурился.

– У меня и так все хорошо, – беспечно ответила мама, закрывая глаза, словно устала держать веки открытыми.

– Мам…

Сердце билось о грудную клетку, в горле пересохло хлеще, чем после бурной пьянки, и я практически завыл, когда открыл глаза. Руки мелко дрожали, как и все мое тело. Я ощущал, что мне тесно в собственной коже, простыни неприятно липли к мокрой спине.

Этот чертов кошмар преследовал меня не первый год, но я так и не смог к нему привыкнуть.

По словам отца, раньше я кричал во сне, теперь этот процесс получалось контролировать лучше.

В своих снах я бы хотел видеть маму здоровой, игриво воркующей с папой, готовящей блинчики нам на завтрак или копающейся в саду в очередной попытке вырастить любимые кустовые розы, которые безбожно погибали каждый год, потому что садовод из нее был откровенно никудышный. Но каждый чертов раз я видел ее в больнице, прикованной к постели, улыбающейся мне из последних сил.

На следующий день после того разговора у нее остановилось сердце. Я все же получил то страшное сообщение от отца.

Мамы больше нет, Кристофер.

И меня тоже, казалось, больше уже не было. Словно я висел над очень глубокой пропастью, зацепившись за тонкую ниточку, которую оборвали одним коротким предложением в СМС, и вот я уже летел вниз на самое дно, которого даже не было видно. Я знал, что из этой пропасти рано или поздно придется выбираться, но у меня не было ни желания, ни сил. Только бесконечная тоска и тяга заглушить боль всеми известными человечеству способами.

Церемония прощания, похороны и вечер, который мы провели с родственниками у нас дома, чтобы отдать маме дань памяти, стерлись из моего сознания, чему я был только рад. Я ни с кем не разговаривал, все время держался в стороне. По словам отца, ко мне даже никто не осмелился подойти, потому что мое состояние было очевидным.

А потом я начал много пить и связался с не самой лучшей компанией. Все они были моими сверстниками, но учились мы в разных школах, поэтому никто не знал о том, что у меня никогда не было нужды воровать в магазинах или таскать кошельки в темных подворотнях. В этих делах я обычно не участвовал, но некоторые из моих новых друзей не просыхали, поэтому часто попадали в какие-то разборки. Это было моей любимой частью. Драться по любому поводу, а иногда и без – отличная возможность выпустить пар, и я этим пользовался. Два года в армии помогли мне немного избавиться от агрессии, хотя с появлением Кэрролл и ее мамаши прежние замашки начали возвращаться.

Я никогда не был дураком: я понимал, что мой отец – все еще молодой мужчина, я знал, что ему захочется любви и заботы, секса, новых впечатлений. Просто в этот раз все было по-другому. В этот раз отношения отца не носили временный характер. Теперь в нашем доме повсюду были побрякушки Кристины, на кухне снова пахло едой, в мусорном ведре отсутствовали контейнеры из доставок, а папа все реже запирался в кабинете допоздна, предпочитая проводить вечера с новоявленной невестой перед телевизором в гостиной.

Наверное, в какой-то степени я завидовал ему, потому что он смог двигаться дальше, переступить ту страшную главу в нашей жизни. А я не смог.

Не смог спасти маму, не смог сам справиться со своей злостью, не смог принять выбор отца связать себя узами брака с другой женщиной.

Практически все наши семейные портреты перекочевали в коробку на чердаке, чтобы у их будущей семьи была возможность начать жизнь с чистого листа и избавиться от призраков прошлого.

Призраков, которые не прекращали преследовать меня.

Вот только самого себя я никак не мог засунуть в коробку. Не мог переместиться в ней на чердак, чтобы все обо мне благополучно забыли. Словно меня никогда и не было.

Холодный душ привел мозги в порядок, я смыл с себя остатки липкого сна и практически избавился от образа матери, стоявшего перед глазами. Я не хотел ее забывать, просто продолжать жить этой потерей больше не мог.