© Геннадий Сердитов, 2026

© Издательский дом «BookBox», 2026

Мы с Морковкиным стояли у забора и читали объявления.

«Продаётся друг человека с поводком и намордником», «Доцент… в любой ВУЗ с гарантией. Обращаться в баню, спросить Федю из котельной», «Отдаётся собачка в хорошие руки», «Продаётся грудное молоко. Звонить по телефону… Спросить Виталия Павловича».

– Кровосос ты, а не Виталий Павлович, – сплюнул я. – Чтоб у тебя молоко пропало!

– Пишут, пишут, – хмыкнул Морковкин, – а ведь никто не читает.

Он вырвал листок из блокнота и вкривь-вкось написал: «ПрАпала кАза Милка. ПрАшу вИрнуть поадрИсу…», дописал свой адрес и пристроил листок на заборе. Я хотел написать «Меняю шило на мыло», но напряг извилины и выдал такую заборную миниатюру:

«СРОЧНО! Меняю самозаточное шило из комплекта „Сапатеро-Рапид“ фирмы „Эшоп“ со сменным жалом „Бриллиант“ и ручкой системы „Манго“ на мыло, желательно фирмы „Дин-Дон“. Возможны варианты».

Домой я попал лишь к вечеру. В квартире пахло лекарством.

– Коля! – бросилась ко мне жена. – Какое шило?.. На какое мыло?!

Она зарыдала, я замер.

– Весь день… звонки, звонки… Потом пришли эти… Оставили тебе кусок хозяйственного мыла. А из твоих железок забрали шило… Я ничего не понимаю, Коля!

Зато я сразу все понял. И от растерянности не мог развязать шнурок на ботинке. Дедушкино шило… Златоустовской работы… Я им обычно распутывал шнурки… Теперь придется их намыливать.

– И твой Морковкин туда же, – всхлипывала жена, – звонит и плетет про какую-то козу… Она у него на балконе стоит.

«Нашлась все-таки Милка!» – подумал я с облегчением, сел на пол и развязал шнурок зубами.

В «Клуб сатиры и юмора» затащил меня Калиткин.

– Идем, – говорит, – ухохочешься.

Не поверил я Калиткину, но все-таки потащился. Приходим. Сидят там чудаки с листочками и по очереди читают. Один читает, остальные смеются. И Калиткин, гляжу, хохочет, временами даже похрюкивает. А я анекдоты разгадывать не умею, поэтому сижу злой.

Например, читают историю, как один художник на берегу пишет пейзаж с уткой. А его сбоку спрашивают, чем он в настоящий момент занимается.

– Парашют штопаю, – отвечает тот. – Бананы жарю.

На мой бы характер, так этот художник уже плавал бы на своем мольберте наперегонки с той уткой! А эти сидят, улыбаются.

Дома Люся спрашивает: где был?

Хотел я ей ответить, да неожиданно брякнул:

– Парашют штопал! Бананы жарил!

Люся смотрит на меня неуверенно и говорит:

– Не бережешь ты себя, Коля. Уходи с этой работы.

В понедельник вызывает меня Копалыч, кричит:

– Где отчет? Чем вы там вообще занимаетесь?!

– Парашют штопаем, Константин Павлович. Бананы жарим.

– Ишь ты, сатирик, – оторопел он. – Ладно, подкину я тебе пару человек в помощь.

Возвращаюсь к себе – телефон надрывается, в трубке женский голос:

– Почему журналы в перевод не принесли?

– А мы тут парашюты штопаем. Бананы жарим.

Там молчание, а потом тот же голос, только намного женственнее:

– Да вы не беспокойтесь, мы сами придем.

Короче, с этими сатирой и юмором началась у меня совсем другая, содержательная жизнь. Женщины поглядывают, мужики в курилке толпой окружают. К концу дня понял: скучно я до сих пор жил! И тут звонят из цеха, мол, отложили мои детали. Я в крик:

– Чем вы там занимаетесь?!

А мне эдак с издевочкой:

– Бананы штопаем. Парашют жарим.

Понял я, круг замкнулся, закончился мой праздник. Звоню Калиткину:

– Давай сегодня опять к сатирикам!

– Сегодня не получится, – отвечает. – Они там только по пятницам собираются.

А я думаю, отчего же только по пятницам? Живем-то мы каждый день. Значит, и сатира с юмором должны быть каждый день!

Иначе иссякнем.

Вершина лета, отпуск, юг.

Паша Пичурин и Миша Булкин, плотно поужинав, разлеглись в гамаках.

– Хорошо-то как, Миша, – пропел Пичурин, почесывая живот.

– Угу, – отозвался Булкин и отпил из плоской фляги.

– Я, Мишечка, раньше парусом занимался. Бывало, вымокнешь как старая медуза. Да еще на крутой волне страху натерпишься.

– Парус – это для отпетых, – сказал Булкин. – А я по молодости велосипед крутил. Потом Надя сказала: или я, или велосипед.

– Надька лучше, – рассудил Пичурин. Булкин улыбнулся.

– Она в больнице работала. А я с этим велосипедом в гипсе лежал.

– Тоже опасный спорт, – вздохнул Пичурин.

– А городки? – Булкин еще раз глотнул из фляги. – Чуть зазевался – и по ногам палкой!

– По ногам или по зубам, – согласился Пичурин. – Мой сосед даже в шахматном клубе схлопотал доской по лысине.

– Доской?! – восхитился Булкин.

– Шахматной доской. Вернее, шахматным столиком… Зато он играть лучше стал. Но без каски играть теперь не садится.

– Поумнел, значит. – Булкин протянул Пичурину флягу. – На, глотни.

– Хватит лакать, – зевнул тот. – Оставь на утро.

– У нас там еще полканистры, – успокоил его Булкин, но флягу с водой убрал.

Потом выскреб из бороды сосульку и швырнул ее вниз. И пока она летела к далекому леднику, друзья разложили на животах под свитерами сырые носки на просушку и заснули крепким сном счастливых людей.

Потому что был юг, отпуск и вершина.

Завертаев работал на телевидении. Работа у него была такая – приставать на улице к прохожим. Это называлось «опрос». Бывало, объявит ему утром шеф тему, скажем, какой-нибудь «Кофе „Коко-Реко“», а к вечеру у Завертаева уже все сляпано-склепано. Мельтешат на мониторе лица, рожи и рожицы. И все нахваливают этот самый «Коко-Реко». И пьют его, кто из чашечек с золочеными ручками, кто из бумажных стаканчиков, а кто из консервных банок – и щеголеватый депутат, и красные как помидоры грузчики пивзавода; и длинноногая блондинка с кобылой в парке, и упитанный мальчик верхом на этой кобыле с блондинкой, и сама сивая кобыла Маня.

Да что там кобыла! Завертаев своим языком мог раскрутить-расколоть на откровения даже гранитный шар на набережной. И выведать, чем тот устраняет свои запоры, как борется с перхотью и какими прокладками спасается от прочих напастей.

И вот как-то раз, когда город, кряхтя и кашляя, перебирался из зимних сумерек в весенние насморки, Завертаеву объявили: «Любовь и любимые».

– Любимые что? – не понял тот. – «Средства от» или «Позы для»?

– Не паясничай, – сказал шеф. – Просто любимые. С большой буквы. Сделай так, чтобы материал восьмого марта булькал в эфире: любовь, любовь, любовь…

И Завертаев сделал. Забрызганные, затюканные прохожие перед камерой вдруг заулыбались, запели куплеты, заговорили стихами. Старушка в ботах вспомнила какого-то счетовода Федорова, очкарик со скрипкой подмышкой и совковой лопатой на плече – свою учительницу пения. А юная врач-стоматолог из белого Бентли послала воздушный поцелуй одному веселому деревенскому печнику…

Восьмого марта материал дали в эфир, и все прошло «на ура». А вскоре Завертаев, оформляя в бухгалтерии какие-то бумаги, понял, что и сам неожиданно влюбился. В младшего бухгалтера Шурочку. Теперь и он готов был мяукать мартовским котом, каркать апрельской вороной и квакать майской лягушкой.

Тут его и вызвал шеф.

– Я влюбился! – выпалил с порога Завертаев.

– Понимаю, – сказал шеф и протянул ключи от квартиры. – К семи вечера чтоб вернул.

– Как ты можешь?! – оторопел Завертаев. – Я по-настоящему влюбился. Ну как ты можешь?..

– Прости, дружище, я-то думал, что и ты еще можешь – пожал плечами шеф. Но ключи убрал.