— Серьёзно? — спросил Дюваль, думая, что проверит это утром.
Мартин печально кивнул.
— Это же хорошо, разве нет?
— Нет, не хорошо, — сказал Мартин. — Её капельдинер перестал ходить за ней и начал ходить за мной. Он следовал за мной почти всю неделю, бросая на меня злобные взгляды. Потом, однажды, идя домой, он отделился, перешёл улицу и догнал девочку, лет десяти, едущую на велосипеде по тротуару. Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что я смотрю, а потом начал с ней разговаривать. Я видел, как она наклонила голову, слушая его. Она всё ещё слушала — полностью на нём сосредоточившись, — когда выехала на дорогу прямо перед встречным грузовиком доставки. Он не получил Джули — я не дал ему забрать Джули, — так что он нашёл кого-то другого.
«И вы там были, когда это случилось», подумал Дюваль, кожа на затылке поползла мурашками. Он подумал, были ли ещё какие-то свидетели того случая с ребёнком, сбитым грузовиком. Он подумал, не был ли человек, отвлёкший её прямо перед тем, как её сбило, самим Мартином Лоренсеном.
— А что насчёт Одри и её матери? Капельдинеры найдут кого-то другого взамен?
— Да, найдут двоих, наверное, — мрачно сказал Мартин.
— Капельдинеры здесь, сейчас?
— Я стараюсь не замечать, если они тут. Мне действительно не следовало ничего делать. Люди умирают. Я не хочу быть причиной того, что одни живут, а другие нет. Лучше просто... быть млекопитающим. Есть как можно больше свежих фруктов. Проводить время с деревьями. Обнимать людей, которых любишь. Принять, что смерть так же естественна, как и остальная часть жизни. Собаки это понимают. Кошки это понимают. Только люди с трудом справляются с этим. А когда всё кончается, по крайней мере, кто-то рядом. По крайней мере, ты не один.
Apple Watch Дюваля издали уведомление. Он повернул запястье, чтобы посмотреть на циферблат, увидел пару сообщений от Малии. «Мама тоже понравилось моё эссе», написала она, и «Спасибо, что дал мне прочитать его тебе», и сердечко-эмодзи. Он коснулся циферблата, отправил сердечко в ответ. Когда он поднял взгляд, Мартин смотрел на него, с нежностью, но с оттенком печали. Затем Мартин кивнул в сторону входа.
— Глядите, кто пришёл. Думаю, мистер Оутс явился забрать вас на реюнион-тур, — сказал Мартин.
Дюваль проследил за его взглядом и заметил Джона Оутса, стоящего у двойных дверей, капли дождя блестели на его непромокаемой ветровке. Он выглядел взбешённым, рот сжат в тонкую, бескровную линию под усами, его «эффект Кадавра» (зачёс) превратился в мокрый клубок.
— Дайте я оплачу ваш напиток, Мартин, — сказал Дюваль, чувствуя к парню великодушие, которое не мог бы объяснить даже самому себе.
— Нет, нет, — сказал Мартин. — Не могу вам это позволить. — Затем он показал свою очаровательную улыбку и добавил: — Особенно после того, как я слопал ваш вкусный «Кактусовый цветок».
Дюваль подал знак девушке за стойкой и закрыл счёт. Мартин положил несколько мятых купюр за свой «Blue Moon». Вместе они направились к выходу.
Джон бросил угрюмый взгляд на Мартина. — Удивлён видеть вас на улице, Лоренсен. Думал, вы предпочитаете проводить вечера с той Библией, что держите у кровати.
— Мистер Оутс! У вас голова дымится! Никогда раньше не видел дымящуюся голову.
Это было правдой — белые завитки пара поднимались с его бледно-розовой макушки. Рот Джона работал под усами, пока он искал что-то подходяще резкое сказать. Ничего не придумав, он удовлетворился коротким «Хм!» и отвернулся. Когда он направился к двери, Дюваль зашагал рядом без единого слова. По его позе Дюваль понял, что никакого примирения с подругой в последний момент не предвидится, не говоря уж о финальном нежном обмене добрыми воспоминаниями и тёплыми пожеланиями.
До конца ночи Дювалю предстояло ввести Джона в курс своего незапланированного второго допроса Мартина Лоренсена. Джону это понравится. После той язвительной шуточки про его дымящуюся голову Джон будет рад получить повод обвинить Лоренсена хоть в чём-нибудь — собственно, в чём угодно, доказательства весьма необязательны.
Им нужно было поговорить с девушкой, которая чуть не умерла от передозировки в присутствии Мартина. Как там её звали? Хаммерсмит. Гигиенист-стоматолог, Дэнверс. Дюваль хотел узнать, не Мартин ли продал ей наркотики, которые чуть её не убили. И им предстояло разузнать про маленькую девочку, которую раздавил грузовик прямо у него на глазах. Дюваль не понимал, как Мартин мог быть причастен к крушению «Мохока 118» или к стрельбе Тимоти Берка. Но он был неуравновешенным молодым человеком, охваченным тревожащей религиозной фантазией, которая, возможно, включала яркие, гротескные галлюцинации, и у Дюваля было чуть-чуть горестное чувство, что в следующий раз, когда они будут говорить, ему придётся сначала зачитать Мартину его права.
Самым худшим было то, что он ему нравился. Мартин излучал мальчишеское, ликующее озорство, а под этим Дюваль чувствовал, или хотел чувствовать, основополагающую порядочность, заботу о других. Он не мог соотнести это с другой мыслью: что Мартин Лоренсен — это сильно нездоровый юноша, который, возможно, причастен к ряду смертей.
Когда они вышли через двери, было холодно, дождь лился с карнизов и отскакивал от асфальта. Джон подогнал «Линкольн» прямо к обочине и оставил его работающим — массивная чёрная машина, кричащая о том, что она полицейская. Дюваль заметил, что Мартин вглядывался в темноту, застёгивая джинсовую куртку до самого горла.
— Только не говорите, что вы пешком.
— Тут всего восемьсот метров туда, — сказал Мартин, указывая подбородком.
— Садитесь, — сказал Дюваль. — Мы вас отвезём. Не идите в такую погоду.
Мартин улыбнулся — а затем его взгляд сместился влево, в сторону от Дюваля, и обратно. Улыбка дрогнула. Он посмотрел на Дюваля со смесью доброты и извинения.
— Я не против. Людям время от времени стоит подставлять лицо дождю. Получать хорошую, чистую промывку.
— Быть млекопитающим, — сказал Дюваль, и парень изобразил пальцем пистолет, выстреливающий в его сторону. — Мартин... мне придётся обсудить то, что вы мне рассказали, с мистером Оутсом. Вы это понимаете?
Мартин посмотрел на Оутса и обратно, улыбнулся и сказал: — Делайте, что должны, мистер Дюваль. Всё будет в порядке. — И протянул руку.
Дюваль был удивлён и тронут, несмотря на то что теперь знал про Мартина. Они пожали руки. У парня была крепкая, вежливая рукопожатие, искреннее, как и всё остальное в нём. Мартин развернулся и пожал руку Джону тоже...
— Не парьтесь так, мистер Оутс.
— ...и когда он отпустил руку, Джон стоял на тротуаре, глядя на свою ладонь, как будто не был уверен, что только что произошло. Наконец он снова сказал: — Хм! — и опустил руку.
Дюваль скользнул на пассажирское сиденье, пока его напарник шёл вокруг машины под ливнем. Джон рухнул за руль, глядя сердито на дождь — человек, принимающий погоду на личный счёт. Телефон Джона лежал на центральной консоли между ними, и он засветился сообщением, как раз когда крупный мужчина переключил «Линкольн» в движение.
— Ах, эта чёртова... — пробормотал Джон, хватая телефон, бросив взгляд на сообщение, и швырнул его обратно. — Не гони мне эту хреноту про то, что мы ели остатки еды в нашу годовщину — какая годовщина, сучка, мы даже не женаты...
Он рванул руль, и они сорвались с обочины, шины разбросали брызги. Дюваль бросил один взгляд назад через плечо. Мартин стоял под навесом перед входом в «Texas Roadhouse», воротник джинсовки поднят, большие пальцы в карманах джинсов. Теперь, когда Дюваль уезжал, оставляя его позади, улыбка исчезла, и он выглядел печальным. Дюваль предположил, что у него самого было бы точно такое же выражение лица, если бы ему пришлось идти домой в такую погоду.
Джон ускорился, выезжая со стоянки, проскользив через широкую, глубокую лужу, разбросав веер брызг. Дюваль ухватился за ручку над дверью, но ничего не сказал, зная, в каком настроении Джон.
— У парня нашлось чем поделиться, — сказал Дюваль.
