— Подождите, — сказал Мартин, поднимая палец. — Снова это. Я не переживал школьную стрельбу. У меня есть друзья, которые её переживали. Меня там не было. Я был дома. У меня была, честно говоря, серьёзно неприличная диарея. Спросите у мамы.

— Вы остались дома, не пошли в школу, но десятиклассник по имени Тимоти Берк пошёл. Он принёс AR-15 в школу Кеннеди и убил восемнадцать детей, включая девять из вашего обычного класса.

— То есть до того, как я продал окси машинисту «Мохока 118», вы думаете, я продал «Бушмастер» Тимоти Берку?

— Вы знали Тимоти Берка?

— Категорическое «нет». Уверен, я видел его время от времени в коридоре, но если бы вы поставили его передо мной и попросили назвать имя, я бы не смог, до стрельбы. Естественно, сейчас я знаю о нём всё.

— Он подписывался на вас в Twitch, не так ли?

— У меня восемнадцать тысяч подписчиков в Twitch, и многие из них из моего родного города.

Дюваль подался вперёд, опустил предплечья на край стола. — Мартин, вы видите, с чем я тут борюсь? Вы не садитесь в поезд, и он терпит крушение. Вы не идёте в школу, и половину вашего класса изрешетило пулями.

— Мистер Дюваль, вы думаете, во мне есть что-то подозрительное, потому что меня не застрелили во время школьной стрельбы и я не погиб в крушении поезда. — Он вытянул шею и преувеличенно огляделся вокруг них. — Лучше оглянитесь по сторонам. Вы окружены людьми, которые не погибли в школьных стрельбах и не были убиты в крушениях поездов. Если это делает кого-то преступником, лучше вызовите подкрепление. Вы будете арестовывать кучу народу сегодня вечером.

Второй допрос

Дюваль пил пиво и ковырялся в жирном «Кактусовом цветке» у барной стойки в «Texas Roadhouse», когда мимо прошёл Мартин Лоренсен, потом вернулся, слегка наклонился и заглянул на него. Улыбка расцвела на его молодом, угловатом лице.

— Специальный агент Дэрил Холл! — сказал Мартин. — Что вы делаете тут совсем один-одинёшенек? Джон Оутс ушёл в сольную карьеру?

— Мартин, — сказал Дюваль. Он подумал, не попробовать ли изобразить дружескую улыбку, но принял уже три пива в вечер и предвкушал ночь сна в «Super 8», в кровати, которая тряслась при каждом его движении. Он решил, что улыбка — это, пожалуй, слишком много. — Садись, чего уж.

Мартин забрался на стул рядом с ним. — Шучу. Я заметил вас давненько. Видел, как вы с мистером Оутсом разговаривали с моим начальником за одним из столиков. Он отдал вам видеозаписи с камер у шкафа в аптеке?

— На трёх жёстких дисках, — сказал Дюваль.

— Ну и ну, вот это будет весёленький просмотр. Не хуже первого сезона «Йеллоустоуна».

— Для протокола, ваш начальник, Эллиот Норт, говорит, что вы надёжный, добросовестный работник. Он сказал мне, что встанет на руки, если мы найдём видео, где вы воруете лекарства.

— Мистер Норт это сказал? Встанет на руки? Он обычно намного более грубо выражается. Это парень, чьё любимое прилагательное — слово на «б».

— На самом деле, он сказал, что если выяснится, что вы крадёте окси из аптеки, он заберётся под стол и отсосёт нам обоим.

— Ах! Это похоже на мистера Норта.

— Джон отвёз его домой, — добавил Дюваль. — Я бы пошёл с ним, но наш официант забыл принести мне эту луковую штуку, которую я теперь уже не хочу, так что он скоро вернётся за мной. — Он не добавил, что Джон в этот момент расставался с девушкой, с которой прожил пять лет, и хотел немного побыть один, чтобы накидать пару агрессивно-злобных текстовых сообщений.

— Вы не будете это есть? Можно мне? Я люблю эти штуки, но приходится считать копейки. На удивление мало платят за то, что не продаёшь оксикодон людям, управляющим поездами.

Дюваль подвинул тарелку к нему. Когда мимо проходил бармен, парень заказал «Blue Moon».

— Они подают его с долькой апельсина, — сказал Мартин тихим, доверительным голосом. — Так классно. Не удивлён, что вы встретились с ним здесь. С мистером Нортом. Это вроде как любимое место сборов персонала после работы. Куча наших сидела там, играли в викторину на автомате; у них есть автомат, что-то вроде вашей собственной консоли за столом...

— Это не первый мой «Texas Roadhouse», — сказал ему Дюваль. — Я знаю про игру.

Мартин подцепил вилкой кусочки жареного лука в рот и смыл их пивом, которое и действительно прибыло с классической долькой апельсина, балансирующей на краю стакана. — Меня нет на записях с камер. Знаете почему? Потому что я не вор и не торговец наркотиками. Я недоплачиваемый воспитатель, который играет в пиклбол с психически нездоровыми детьми, все в шрамах от прежних попыток самоубийства.

Дюваль глотнул пива. — Машинист «Мохока 118» рассказал нам, где брал окси. Он в полном раздрае. Он сядет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, но это не самое худшее. Самое худшее — знать, что эти люди погибли, потому что он был в отключке. Я знаю, что это были не вы. Мне всё равно придётся пролистать несколько тысяч часов записей с камер. Что касается Тимоти Берка, я не могу спросить его, знал ли он вас, потому что полиция всадила в него семь пуль через четырнадцать минут после того, как он вошёл в школу и начал убивать. Но он не упомянул вас ни в одном из своих сетевых заявлений. В основном он ограничился тем, что бесился насчёт всех девчонок, слишком высокомерных, чтобы с ним разговаривать. Его мачеха говорит, что он вас не знал. Кроме того, не вы дали ему оружие — оно было у его отца в доме. Я просто отмечаю галочки, которые от меня ожидают.

— Я знал одну из девочек, которых убил Тимоти Берк, — сказал Мартин. — Дженет Викерс. Мы вместе играли в «Вестсайдской истории». Она была таким жилистым, бодрым комком энергии... ну, взрывного веселья. Она бросилась на свою лучшую подругу, чтобы спасти ей жизнь. И спасла. Берк выстрелил Дженет в шею и спину, но девочка под ней выжила.

Мартин сделал большой глоток пива и подвинул «Кактусовый цветок» по тарелке, казалось, внезапно потеряв аппетит.

Звуковая система играла Уилли Нельсона. Трек закончился, и на мгновение наступила тишина, прежде чем началась следующая песня. В эту тишину Дюваль услышал, как дождь барабанит по крыше «Roadhouse».

— А что насчёт вас, мистер Дюваль? — спросил Мартин. — Кто в вашей жизни взрывное веселье?

Дюваль сказал: — Не обижайтесь, но я не обсуждаю личную жизнь с объектами наших расследований.

— Понимаю, понимаю, — сказал Мартин. — Можно держаться без подробностей. Мне просто любопытно, почему вы не идёте сегодня домой.

— Мы с женой развелись десять лет назад.

— Остались друзьями?

— Некоторые разводящиеся пары говорят, что останутся друзьями, но я никогда не встречал ни одной пары, которая бы реально это сделала.

— И вы говорили, у вас есть дочь?

— Да, девушка примерно вашего возраста.

— Вы близки? Уверен, вы близки.

— Мы разговариваем каждый вечер. — Он сделал паузу, обдумывая, стоит ли говорить больше, потом подумал: «А, чёрт с ним». — Я связался с ней пару часов назад, и она прочитала мне эссе, которое написала для занятия по личным мемуарам. Она сказала, что хотела прочитать его мне, потому что хотела убедиться, что не делится чем-то запретным про нашу семью. Но на самом деле, думаю, она просто гордилась им.

— Хорошее эссе?

— Хорошее, но тяжёлое. О том, что значит быть чёрной девочкой в эпоху Бреонны Тейлор и Фредди Грея, когда твой отец носит жетон. И обо всей вине и противоречивых чувствах, что с этим связаны.

— Полагаю, это должно быть довольно странно. Вы когда-нибудь видели что-то, как случилось с Джорджем Флойдом, и думали о том, чтобы перестать быть полицейским?

— Я думаю, — сказал Дюваль, — что людям всегда будет нужен закон, и если единственные блюстители закона — белые, то это уже не закон. Это апартеид.

— Это то, что думает ваша дочь?

— Моя дочь думает, что у нас всё равно апартеид. Может, она и права. — Дюваль откинул бутылку и сделал холодный, горький глоток. — В любом случае, я расследую крушения, и занимаюсь этим двадцать лет. Слишком поздно пробовать себя в живописи.