— У меня случилась паническая атака.

— Что вы имеете в виду?

— У меня сжалась грудь, как будто стало трудно дышать, и внутри всё скрутило узлом. Я сел на скамейку и ждал, пока отдышусь. У меня уже какое-то время тревожность, я принимаю лекарства. Я внезапно почувствовал, что не смогу оказаться запертым в маленьком купе поезда на восемь часов. Серьёзно, мистер Дюваль, видели бы вы меня. Я был покрыт потом холоднее того дождя за окном. Утром я съел пару рулетиков «Wake-Up Wrap» в «Dunkin'». Думал, что выблюю их в первую же мусорку. Я всё ещё сидел там, когда поезд тронулся.

— Какие лекарства вы принимаете? — спросил Оутс. Он не поднимал глаз от блокнота.

— Лексапро, двадцать миллиграммов.

Дюваль обдумал, не пора ли бить прямо в цель, и решил против этого. Он сказал: — Тяжело. У моей дочери тоже проблемы с тревожностью. Она ходит к специалисту раз в неделю, он сильно помог с её страхами в социальных ситуациях. Вы пробовали такое? Психотерапевта?

— Я сам психотерапевт, — сказал парень и ухмыльнулся. — Ну, надеюсь стать им. Пока просто воспитатель.

— Сколько вы боретесь с тревожностью? — спросил его Дюваль.

— Э-э, с... со старшей школы, — сказал Мартин Лоренсен, и впервые он выглядел неуверенным в себе.

Дюваль почти спросил: «С тех пор как вы были выпускником школы Кеннеди? Хотите поговорить про школу Кеннеди, Мартин?» Но было ещё слишком рано.

— Ваши родители держат хоспис, — сказал Дюваль вместо этого. — И вы там жили?

— Ну, не в самом хосписе, — сказал Мартин. — На территории усадьбы. Почему вы спрашиваете?

— Полагаю, я думал, не уходит ли ваша тревожность ещё дальше в прошлое. Должно быть, для маленького мальчика было немало — видеть, как люди постоянно умирают. К этому никогда не привыкаешь, — сказал Дюваль, а подумал: «Нет, но иногда у людей появляется к этому вкус. У тебя появился к этому вкус, Мартин?»

Парень просветлел и подался вперёд, как если бы Дюваль завёл его любимую тему: перспективы «Селтикс» в плейофф или вестерны про Джо Пикетта. — О нет, меня это вообще не пугало. Я любил старичков. Я провёл половину детства, играя под ногами, мешаясь под их инвалидными креслами. Смотрел телевизор с людьми, которым было по тысяче лет. Помню, как смотрел много Энди Гриффита, который, наверное, до сих пор для меня вроде образца для подражания. Иногда читал старичкам вслух. Никогда не казалось, что умирать — это что-то такое уж страшное. Большинство из них просто как-то тихо... уходили. Как если кто-то дунул на пух одуванчика, вот так же нежно. К этому привыкаешь. Узнаёшь, что это самая обычная вещь в мире, как секс, или рождение ребёнка, или кормление грудью. Одна из этих фундаментальных человеческих вещей, она напоминает тебе, что ты часть природы. Мы об этом забываем, знаете. Или стараемся не думать об этом. Что глупо. Лучше просто быть млекопитающим. Знаете, подолгу дремать голышом на солнце. Никогда не упускать случая поплескаться в прибое.

— Вам надо было пойти в философию, — сказал Оутс. — «Быть млекопитающим». Я это запомню.

Дюваль сплёл пальцы перед собой. Он предположил, что допрос когда-нибудь придётся начать по-настоящему — так почему не сейчас. — Мартин, вы с кем-нибудь говорили перед тем, как сесть в поезд?

— Вы про миссис Джованни. Послушайте, я знаю, что она написала в Инстаграме, но это неправда.

— Вы не предупреждали её и её дочь не садиться в поезд?

— Нет.

— Почему же она рассказала об этом телекомпании NBC?

— Я ничего не говорил миссис Джованни, — сказал Мартин. — Ни единого слова! У меня был короткий разговор с её дочерью. Секунд тридцать. Она спросила, всё ли со мной в порядке, и я сказал: «Я не могу сесть в поезд».

— Миссис Джованни говорит, что вы сказали ей и её дочери не садиться в поезд. Она сказала, цитирую: — Дюваль поднял лист бумаги рядом с блокнотом Оутса, — «Парень сказал, пожалуйста, не садитесь в поезд. Если вы сядете на этот поезд, вы и ваша дочь умрёте».

— Нет. Не-а. Она это выдумала, — сказал Мартин. — Я сказал её дочери, я сказал: «Я не могу сесть в поезд. У меня чувство, что если я сяду на этот поезд, случится что-то плохое». Миссис Джованни даже не стояла с нами. Она стояла в очереди за бейглами, в трёх метрах от нас. Как она могла кому-то в точности передать, что я сказал?

— Странно лгать про такое.

— А разве? Отличная история для Инстаграма, не находите? Жуткая случайная встреча и едва не настигшая смерть? Такая хорошая история, что её показали по телевизору, как вы сказали. Соцсети раскрывают в людях худшее. Они скажут что угодно ради лайков.

— Кстати о лайках. Вам нравилась её дочь? — Одри Джованни было семнадцать, слишком юный возраст для двадцатитрёхлетнего работающего мужчины, но не настолько юный, чтобы он не мог её заметить.

— Она была по-настоящему милой девчонкой. И, кстати, хочу отметить — Одри ничего не комментировала во всём этом. Её мама всё рассказывает эту историю про меня, но дочь не выходила ни на телевидение, ни в Facebook, ни в Инстаграм, ничего, чтобы её подтвердить. Она знает, что я сказал. Вы спросили её, что я сказал?

— Она несовершеннолетняя, и её мать не предоставила её для интервью. Дело в том, что они сели в поезд после разговора с вами, но Одри была так встревожена, что заставила мать выйти на следующей остановке. Что и было единственной причиной, по которой они, как и вы, выжили в крушении.

Мартин поднял одну руку, ладонью наружу: «Стоп прямо тут». — О, эй, подождите. Вы не можете говорить, что я выжил в крушении поезда, если я даже не был в поезде. С таким же успехом можно сказать, что вы выжили в крушении поезда.

— Хорошо. Хорошее замечание. Но давайте признаем. Вы сказали что-то, что напугало эту девчонку до смерти. Она увела мать с поезда, и через двадцать минут он сошёл с рельсов и перевернулся, и двадцать восемь человек погибли. Ещё сто шестьдесят получили тяжёлые травмы.

— Мистер Дюваль, — сказал Мартин. — Вы думаете, я как-то связан с этим крушением? Я думал, машинист заснул. Так сказали на CNN.

— Я знаю, что сказали на CNN. И я знаю, что они не сказали. Они не сказали, что он зависим от оксикодона. На данный момент нам удалось придержать эту часть истории. Мартин, есть ли оксикодон в аптеке Подросткового центра психического здоровья «Пибоди»?

Мартин выпустил медленный, со свистом, выдох, откинулся на спинку стула. — Понятия не имею. У меня нет доступа к шкафу с медикаментами. — Он сделал паузу... затем, неожиданно, улыбка вернулась. — Да ладно, ребят. Думаете, я подрабатываю, продавая окси людям, управляющим девяностотонными поездами? Зачем парню тащиться через весь путь в Пибоди, чтобы достать дозу у меня? Он не мог найти, где купить наркотики в Бостоне? Послушайте, аптека в центре под охраной и видеонаблюдением двадцать четыре часа в сутки. У них, кажется, видеозаписи хранятся хотя бы за год. Попросите их посмотреть.

— А в хосписе ваших родителей есть оксикодон? — захотел узнать Оутс.

Мартин повернул стакан в руках. — Конечно. Там много всяких обезболивающих средств. Вау, разговор повернул не туда. Вы собираетесь обыскать моё жилище?

— Если обыщем, — спросил Дюваль, — найдём наркотики?

— Я в буквальном смысле сплю с Библией рядом с кроватью. Кайфовать от Иисуса ведь не запрещено законом?

— Вы употребляете наркотики?

— Со времён колледжа — нет.

— Какие наркотики вы употребляли в колледже?

— Покуривал травку время от времени. Немного увлёкся.

— Серьёзно увлеклись, значит?

— Нет, не особо. Просто думаю, что это звучит круто. Я вейпил ТГК почти весь первый курс, и оценки у меня были такими плохими, что меня почти отчислили. Это было то, чем я контролировал свои панические атаки, прежде чем сел на Лексапро.

— Панические атаки, которые начались в старшей школе?

Мартин Лоренсен откинулся в кресле. — Видимо, мы сейчас об этом поговорим.

Дюваль потянулся и взял другой лист бумаги. — В выпускном классе вы пережили школьную стрельбу, которая забрала...