Они там что, совсем охренели? Из баллисты стреляют и даже меня не позвали⁈

Лучина догорала, и пламя тонуло в плошке с жиром светорога, отбрасывая на стены рыжие тени, которые то вздрагивали, то замирали.

Из дальней комнаты доносилось сопение беженок и детей, которых Герда разместила у себя. В доме старосты места хватает, да и отказывать людям в крыше над головой попросту стыдно. Четыре женщины и шестеро детей, и дети наконец угомонились часа два назад, измотанные дневной беготней и обилием новых впечатлений.

А сама Герда сидела за столом и считала.

Перед ней лежали три палочки, каждая разной длины, и на каждой многочисленные зарубки. Первая палочка, самая старая и захватанная — местные. Вторая, посвежее, из светлой березы — беженцы.

Третья, самая тонкая, дети. Раньше она особо не пересчитывала, потому что число ртов в деревне годами не менялось, разве что прибавится ребенок или уйдет старик. Гораздо реже случалось, что какой-нибудь охотник не возвращался из леса, но это скорее из ряда вон выходящее событие.

Теперь же Герда считала чуть ли не каждый вечер, не потому, что люди в деревне мрут как мухи, просто не может остановиться. Да, за последние недели пришлось нанести только две зарубки, беременные беженки родили, Эдвин успешно принял роды и в деревне стало больше на пару голодных ртов. Понятно, что дети будут молоко кушать, но кормящим мамам увеличенный паёк, против этого никто в здравом уме возражать не будет.

Также пару зарубок Герда перенесла с одной палочки на другую, дети имеют свойство взрослеть и сейчас самое время для этого. Но в целом, конечно, изменений за последние дни не так много.

Зерна в амбаре двадцать три мешка, и это считая тот подмокший, который хранился в подвале бабки Карны, а она за своими запасами следит совершенно паршиво. Вяленое мясо, связки рыбы, бочонок с солониной, корнеплоды в четырех погребах. Герда помнила каждую единицу наизусть, пересчитывать не нужно, она и так знала, что где лежит и сколько этого осталось.

Ну а в уме она считает быстро, без запинки, и результат ложится перед глазами так же отчетливо, будто бы кто-то нарисовал его углем на стене.

Но зарубок на палочках куда больше, чем запасов, это понятно и без подсчетов… Никто не ожидал такого наплыва беженцев, и если с первой волной еще как-то можно было справиться, то вторая оказалась неприятным сюрпризом.

Если кормить экономно, но так, чтобы работающие мужики не падали с ног, хватит на две недели. Если совсем затянуть пояса и перевести детей на жидкую кашу, допустим, на пять, но это максимум…

В любом случае арифметика не самая радужная, особенно, если Жилы решат устроить осаду. С водой-то проблем нет, колодцы в деревне имеются а вот еда… Эта деревня никогда не славилась ведением сельского хозяйства, люди здесь живут совсем другим, так что и запасов особо не было.

Герда посидела некоторое время в рассчетах, потом взяла тонкий острый нож, которым обычно чистила репу, и поднесла к палочке с беженцами. Провела лезвием по одной зарубке и аккуратно срезала ее.

Старик из лазарета, которого поцарапали еще две недели назад, последние три дня лежал с нарастающим жаром. Но к сегодняшнему вечеру спал окончательно, вместе с дыханием. Эдвин зашел к ней по дороге домой и коротко сообщил, не глядя в глаза, что пациент скончался. Она поблагодарила за известие, закрыла дверь и вернулась к столу.

Минус один рот, плюс порция провизии на остальных.

Герда отложила нож, посмотрела на свежий срез на палочке и поняла, что именно об этом подумала первым делом. Не о человеке или его имени, которое она даже не удосужилась узнать… А о муке и крупе. О том, что его порция теперь перейдет другим и арифметика совсем чуть-чуть, но станет менее безнадежной.

Закрыла глаза и посидела так, под треск лучины, пытаясь уложить мысли в голове и немного успокоиться. Потом собрала палочки, убрала их в сундук и легла, ведь утро начнется рано и всё равно всем не поможешь.

Проснулась еще до рассвета и только полоска горизонта начала тихо светлеть. Муж всё так же на чердаке, наблюдает за спящей деревней, беженки спят, а Герда уже стоит у колодца и умывается ледяной водой, окончательно прогоняя остатки сна.

К крыльцу подтянулись первые работницы, распорядок устоялся за последние дни и каждая знала, когда приходить. Пара местных на которых Герда может положиться без оглядки, и несколько беженок из тех, что покрепче и не сломались под собственным горем.

Жена старосты оглядела строй и коротко раздала задания, не тратя лишних слов. Длинные объяснения утром никому не нужны, да и сами они прекрасно знают свой фронт работ. Надо только уточнить, не более того.

— Вельга, сегодня надо ускориться с заготовками, — Герда обратилась к молодой и довольно худощавой женщине, — сама понимаешь, запасов не так много, и медлить нельзя.

Та кивнула, но тут же тяжело вздохнула, и по одному этому звуку стало ясно, что новости хорошими не будут.

— Понимаю, Герда. — развела она руками, — Только соль кончается, без нее уже не знаю как. Все запасы выгребла до последней щепотки.

— Ну пока суши в печи тогда, что ж делать, — так соль тоже нужна, но можно же как-то поэкономнее, других вариантов не так уж и много. А уксус давно закончился, вина здесь уже давно не видели и без того. — Ладно. — заключила она и повернулась к следующей работнице, — Мила, с сегодняшнего дня будем жир топить и расфасовывать по горшочкам. Соберешь человек двадцать и занимайтесь.

Мила выслушала и без лишних слов отступила на шаг, а Герда повернулась к остальным.

Задач хватало с избытком, и пусть многие этого не замечают, но женщины тоже целыми днями в работе, от рассвета и до тех пор, пока лучина не догорит. Одни заготавливают лечебные травы по списку от Эдвина, и список этот растет каждую неделю, потому что травник раз за разом вспоминает про очередной сбор, без которого, оказывается, никак.

Другие готовят зелья по известным рецептам, а заодно нарезают тряпки на полосы, вываривают их и складывают в корзины, под бинты. Раненых пока нет, но когда придет враг, лазарет переполнится за первые же часы, и помогать придется всем, кто способен хотя бы повязку наложить.

Распределили оставшееся и разошлись. Кто-то пойдет плести корзины для камней, кто-то займется заготовкой пищи, а несколько бригад будут лепить горшки, много горшков, столько, сколько успеют. Потом их обожгут, набьют известью и защитники будут метать эти снаряды со стен. Глаза выжечь, дыхание перехватить, и этого может хватить, чтобы следующий удар пришелся точно в цель.

Герда даже позволила себе улыбнуться, пусть и ненадолго. Каждая из этих женщин трудится наравне с мужчинами и обеспечивает тыл, без которого никакая стена не устоит. Мужики об этом, конечно, не задумываются, им кажется, что каша в котле появляется сама собой, а бинты растут на деревьях. Ну и пусть кажется, лишь бы воевали как следует.

К полудню бригада из двенадцати женщин расположилась под навесом у амбара и занялась сортировкой трав. Занятие монотонное, но нужное, и к нему все давно привыкли. Пучки раскладывали по корзинам, отделяли листья от стеблей, перебирали сухие соцветия и откладывали те, что начали подгнивать. Разговоры текли негромко, ровно, ни о чем особенном, кто-то жаловался на спину, кто-то пересказывал, что слышала от мужа про стройку на стенах.

А потом одна из них замолчала… Девчонка лет двадцати, из беженок, просто опустилась на колени прямо посреди работы и уставилась перед собой пустым неподвижным взглядом. Руки безвольно лежали на подоле, пучок засохшей ромашки так и остался зажат в пальцах, но она этого уже не замечала.

Всё вокруг тут же замерло, женщины одна за другой подняли головы, посмотрели на нее и потупились, потому что все разом поняли. Тут нечего спрашивать и нечего объяснять.

— Как я теперь дальше… зачем… какой в этом смысл, — пролепетала она так тихо, что услышали только ближайшие.