– Сейчас мигом приготовлю кофе, – отозвался я и, схватив кофейник, поспешил по уже знакомым залам и коридорам через подъемный мост к роднику.

Очистив горстью песка копоть изнутри кофейника и хорошенько сполоснув его, я набрал воды и уже собирался идти обратно, когда до моего слуха донесся знакомый шум, а затем появился и Сэнди Макгрудер на своей двухколке. Он привязал лошадь к молодому деревцу и направился ко мне с корзиной на руке.

– Подумал, вам не помешают свежие яйца к завтраку, – добродушно промолвил он. – И как вам спалось ночью-то?

Я поблагодарил его за гостинец и вкратце обрисовал тяжелое положение Андерсона. Сэнди тут же вызвался съездить в деревню за врачом и перед уходом протянул мне пинту «Джонни Уокера».

– Вашему другу надобно глотнуть этого, – сказал он. – Если доктор Макреди у себя, я обернусь меньше чем за час.

Когда он, громыхая повозкой, скрылся за поворотом узкой тропы, я развернулся и поспешил обратно в спальню. Сделав хороший глоток из фляжки, Андерсон заметно приободрился.

Пока я готовил завтрак, к нему окончательно вернулся голос, и, вопреки моим протестам, что были вызваны его ослабленным состоянием, он настоял на том, чтобы рассказать свою историю. Сломанная нога онемела и беспокоила его не так сильно, как можно было ожидать.

– Когда я ушел от тебя вчера вечером, – начал он, – я отправился во двор за дровами. Вид окон часовни, отражавших лучи заходящего солнца, напомнил мне ту часть рассказа Сэнди Макгрудера, где говорилось об исчезновении гроба из усыпальницы, якобы находившейся рядом с молельней. Поскольку я знал, что дров у тебя хватит еще надолго, а стемнеет только через полчаса или даже позже, я решил немного осмотреться и, если возможно, выяснить, есть ли у этой истории реальные основания.

Взобравшись на шаткую башенку, я пробрался к часовне и – точно, передо мной была мраморная гробница лэрда с искусно высеченной эпитафией. С большим трудом я поднял тяжелую крышку, потому что латунные петли проржавели и едва двигались. Склеп был пуст и казался сделанным из сплошной каменной кладки, но мне захотелось удостовериться в этом, и я спустился внутрь.

Едва мои ноги коснулись дна, как крышка с громким стуком захлопнулась, пол подо мной разошелся, и я стремительно полетел вниз по гладкому наклонному желобу из полированного дерева. Когда я долетел до низа, моя правая нога подломилась, головой же я обо что-то сильно приложился и потерял сознание.

Должно быть, прошло некоторое время, прежде чем я пришёл в себя. Голова раскалывалась, а при малейшем движении ногу простреливало такой резкой болью, что я каждый раз непроизвольно вскрикивал. Вокруг стояла кромешная тьма, поэтому я достал карманный фонарик и осмотрелся.

Я находился в маленькой квадратной каморке, три стены которой образовывала прочная каменная кладка. Четвертая стена была из ржавой стали, склепанной так, чтобы походить на деревянные панели. В каменной стене слева от меня находилась стальная дверь. Судя по всему, она запиралась с той стороны, поскольку поддеть и открыть её я так и не смог. Прямо под ней изгибался деревянный желоб, у самого пола принимавший горизонтальное положение. И в нем лежал свинцовый гроб.

Очевидно, и гроб, и я попали сюда через эту самую дверь. Её можно было открыть снаружи, но изнутри она не поддавалась ни на йоту. Однако сильнее всего меня поразило и ужаснуло соседство двух человеческих скелетов: тот, что поменьше, лежал поперек другого, более крупного, вытянувшегося во весь рост на узком приподнятом помосте.

Кое-как я подполз к металлической перегородке – каждое движение сопровождалось мучительным стоном – и время от времени принимался стучать в неё, надеясь привлечь твое внимание. Я бил и кричал, пока не сорвал голос и стал способен только шептать, но всё было тщетно.

В конце концов я ослаб от ни к чему не приводящих усилий, окоченел от холода и потерял всякую надежду. Именно тогда мой взгляд упал на ржавый кинжал с украшенной самоцветами рукоятью, лежавший возле гроба. Чуть выше на его стенке виднелись царапины, складывавшиеся в надпись. Подвинувшись ближе, я прочитал объяснение исчезновения молодой и прекрасной жены грозного лэрда, начертанное её собственной рукой.

Если вкратце, там говорилось, что в ночь того пира муж вызвал её к себе в покои. В руке он держал огромную серебряную чашу и приказал ей испить из неё за здоровье молодого пастора. Озадаченная этой странной просьбой, но всегда покорная воле своего господина, она поднесла чашу к губам – а затем в ужасе отшвырнула сосуд. Вместо вина он был наполнен свежей, ещё теплой кровью!

С демонической усмешкой на лице сэр Малькольм подошел к стене и, просунув руку под гобелен, дернул за потайной рычаг. Тотчас часть деревянной панели ушла вверх, открыв взору её давнего возлюбленного, лежавшего на помосте с бледным, осунувшимся лицом. Его левая рука безжизненно свисала с края, а последние капли его крови сочились из рассеченного запястья в стоявший на полу кувшин.

«Ты выпила за здоровье своего любовника его собственной крови, – заявил её муж. – А теперь ступай и проведи остаток своих дней с его поганым трупом».

Он толкнул её так, что она головой вперёд рухнула в проём, и панель закрылась за ней, оставив её в полной темноте. Она упала в глубокий обморок, продлившийся много часов. Очнувшись, женщина принялась на ощупь исследовать свое узилище, но так и не нашла выхода. Коснувшись лба молодого священника, она убедилась, что он уже хладен и мертв. В комнате обнаружились вино и еда, оставленные мужем исключительно ради продления её мучений, однако она прекрасно понимала: в конечном итоге её ждет голодная смерть.

Она поднесла к губам кубок с кровью ровно в тот миг, когда колокол часовни пробил одиннадцать; и каждый вечер, слыша этот колокольный звон, она заходилась в долгом, безутешном плаче, мучаясь от нахлынувших воспоминаний.

На четвертую ночь она, как и прежде, услышала проклятия и безумный бред своего мужа, а также его распоряжения племяннику касательно погребения его тела. Почувствовав близкое избавление, узница закричала во все горло, но вместо того чтобы привлечь на помощь молодого лэрда и его слуг, лишь напугала их, заставив в ужасе бежать из покоев.

На следующий день в камеру внезапно съехал гроб. Женщина понимала: внутри находятся останки её дьявола-мужа. Поскольку вскоре после этого все звуки в замке затихли, она резонно рассудила, что крепость покинута.

Потеряв всякую надежду на спасение, она взяла покрытый засохшей кровью кинжал, оставивший смертельную рану на запястье юного пастора-мученика, и выцарапала свою историю на боку свинцового гроба. Она трудилась в абсолютной темноте, полагаясь исключительно на осязание – о чем наглядно свидетельствуют неровные, прыгающие буквы. Свою работу она продолжала еще два дня после того, как у неё закончились запасы еды, лишь бы далекие потомки узнали правду. В самом конце она решительно отвергла любые обвинения в неподобающей связи со священником и вверила свою душу Создателю.

Сэнди прибыл в должное время вместе с доктором Макреди. Врач зафиксировал сломанную ногу моему другу и помог перенести его в повозку, чтобы доставить в ближайшую деревню.

Весть о нашем открытии разнеслась подобно лесному пожару, и в течении нескольких дней нас буквально осаждали газетные репортеры. Люди съезжались со всех краев, желая потешить нездоровое любопытство в той комнате ужасов, – сам же я был несказанно рад оказаться подальше от неё. Месяц спустя мы отплыли в Соединенные Штаты.

Я пишу эти строки в гостиной квартиры, что мы с Андерсоном сняли в Нью-Йорке. На столе передо мной лежит ржавый кинжал с богато украшенной самоцветами рукоятью. Его историческая ценность далеко превосходит материальную стоимость, ведь именно этот предмет позволил раскрыть миру жуткую тайну замка Бладмантон.